Жители обоих Салемов вздохнули с облегчением. Они избавились от головной боли и злостной грешницы. Все вместе они словно прошли через некий ритуал очищения и успокоения. Они избавились от страха: больше никто не будет без приглашения вторгаться в их спальни. Как будет отмечаться гораздо позднее, это вещи «болезненные и уродливые, но подобные скандалы идут на пользу обществу» [89]. Мудрые магистраты, которым пел осанну Мэзер в своей проповеди, прославляющей хартию, – государственные мужи, призванные очистить леса от индейцев и моря от пиратов, – начали очищать воздух от зла. Хартия предписывала им «убивать, истреблять, уничтожать и покорять» любого, кто попытается посягнуть на Массачусетс. Неправильное было исправлено, разумное возвращено – в одном случае вполне буквально. Десять лет назад Бишоп вытащила одну женщину из кровати и едва не утопила. Эта женщина вскоре впала в безумие – «большая неприятность для нее самой и всех ее окружающих» [90]. С арестом Бишоп состояние этой женщины стало улучшаться. А уж когда ведьма повисла на веревке, ее жертва чудесным образом вернулась в норму после десятилетнего помешательства. Казнь сама по себе сработала как заклинание по всему округу Эссекс, где – как отметил Мэзер – многие «чудесным образом пришли в себя». В течение нескольких недель затем не было ни обвинений, ни арестов. У пострадавших девочек пропали все симптомы, ведьмы в тюрьмах оказались нейтрализованы. Оба Салема посчитали, что теперь они в безопасности.
И еще один человек имел все основания подумать так о себе. На следующий день после казни Бишоп отряд из пятисот индейцев-вабанаки и французских солдат обрушился на Уэллс, штат Мэн, с воплями, стрельбой и огненными стрелами, «грозная свора огнедышащих драконов напала на них, чтобы поглотить», как позже описывал это Мэзер [91]. Больше двух дней пятнадцати колонистам удавалось держать оборону. Вабанаки все же взяли одного пленника. На глазах у поселенцев, прикрывшись мушкетами своих союзников, они раздели несчастного, кастрировали, сняли с него скальп, сделали надрезы на пальцах, засунули в раны горящие угли – и лишь тогда оставили умирать. Джорджу Берроузу не пришлось этого наблюдать, он не был со своими прихожанами в страшной двухдневной осаде. Он в это время сидел в безопасности, в полной темноте бостонского подземелья.
Остаток лета был, как позже писал Мэзер в своем дневнике, «очень скорбным периодом для всей страны» [92].
Природа дала женщине столько власти, что закон очень мудро предоставил мало [1].
Губернатор Фипс был точен, когда называл салемских судей лучшими и умнейшими. Хорошо образованные, много повидавшие мужчины, цельные натуры, они не понаслышке знали, как работает суд – неизбежная остановка на пути к успеху в Новой Англии[79]. Многим в свое время приходилось принимать непопулярные решения. Некоторые бывали на процессах в Лондоне. Они жили в чудесных кирпичных особняках и стрельчатых домах многоуважаемых городов. На правосудие, конечно, давил груз главенства доказательств, но при этом правосудие пользовалось определенными преимуществами XVII века. Английский судебный процесс того времени был дознавательным[80] – этакой неформальной, сумбурной и скоропалительной полемикой в свободной форме, лучше всего описанной как «относительно спонтанная перебранка между обвинителями и обвиняемыми» [2]. Стандартные требования к доказательствам были во всех отношениях расплывчатыми. Подозреваемая не представляла себе, какие против нее будут даваться показания, пока не входила в зал суда, где ее могли обвинить вообще не в том преступлении, за которое привлекли. У нее было право защищаться, но не было гарантии, что ее услышат. Заверения в невиновности почти не брались в расчет. «Я не вор», – настаивал обвиненный в краже спустя два поколения после Салема [4]. «Ты должен это доказать», – отвечал судья. Авторитетный трактат о праве рекомендовал допрашивать под присягой оппонентов обвиняемых, потому что такие люди «будут повсюду совать свои носы» [5]. Так как только свидетели давали показания под присягой, их слова имели больше веса. Слухи вполне годились в качестве доказательств – вот почему Сэмюэл Шаттак мог свидетельствовать, что его гость догадался, что Бишоп заколдовала его сына. Этот гость утверждал, что где-то рядом живет сварливая ведьма. Только тогда Шаттак вспомнил о ссоре своей жены с Бишоп, которая стремительно выходила из дома, что-то бормоча. Вскоре его сын заболел. Незнакомый гость здесь сыграл роль гадалки, которая откуда-то знает, что вы недавно потерпели неудачу, – и неизменно оказывается права. Колдовство всего лишь поставляло виновных, иногда еще до совершения преступления, часто – через много лет после. А в 1692 году проснулось немало дремавших старых обид. В общем, не стоило вам тем летом сниться вашим соседям.
