До наших дней не дожило ни одного свидетельства казни, хотя свидетелей было достаточно. Желавших поглазеть на казнь квакерши в 1659 году пришло столько, что мост, по которому они возвращались в Бостон, не выдержал их веса и рухнул[78]. Давка, возникшая на нравоучительной лекции перед повешением одного убийцы в 1686 году, чуть не обрушила галерею первой церкви. Тогда присутствовали пять тысяч человек, некоторые ради такого дела преодолели восемьдесят километров пути, а собираться народ начал за неделю до мероприятия. Женщины-преступницы интриговали публику еще больше, а Бишоп вызывала особый интерес: кому не охота поглядеть на настоящую ведьму? Такого не случалось уже четыре года, с тех пор как в парке Бостон-Коммон за колдовство против детей Гудвинов была повешена Мэри Гловер. Мало того что подобного рода события были настолько жуткими, что притягивали как магнит; они к тому же считались чем-то вроде элемента нравственного воспитания. На такие мероприятия брали с собой детей (прилежные школьники знали слова «скверна», «назидание», «поругание», «умерщвление», «избавление»). Там ощущалась атмосфера праздника.
Пасторы охотно исповедовали приговоренных, которые на эшафоте стабильно служили свидетельством пользы семейной дисциплины или мудрости суда, а еще предостережением для публики: мол, не надо идти нашим неправедным путем. Мало что могло сравниться по силе воздействия с этими последними отчаянными проявлениями раскаяния. Предсмертные сожаления одного пирата о том, что он отверг родителей, поддался пороку и связался с плохой компанией, произвели впечатление. Ведьма, однако, не заслуживала такого обращения. Ее пример не вызывал у зрителей ни благоговейного страха, ни душеспасительного стыда. Их мучила лишь неизвестность: признается ли колдунья в последние минуты своей жизни?
У подножия виселицы судебный пристав зачитал смертный приговор Бишоп. Хочет ли она что-нибудь сказать? Она настаивала на своей невиновности, даже когда поднималась по лестнице. И не доставила толпе такого удовольствия, как ведьма из Коннектикута, которая, раскаявшись в грехах, «умерла у всех на виду, к великому удовлетворению собравшихся» (она первой в Новой Англии призналась в сделке с дьяволом) [86]. Хотя Джон Хейл и не был пастором Бишоп, он – видимо, по ее просьбе, – сказал несколько прощальных слов. Один салемский лавочник презрительно фыркнул: он бы ни за что не стал молиться на ее казни; Хейлу в этом замечании послышался упрек. Вне всяких сомнений, лавочник выразил мнение многих: она вступила в сговор с дьяволом, и он бы с радостью дал против нее показания (как сделала его жена). Мы не знаем, присутствовал ли там Пэррис, хотя трудно представить, что хоть один из местных священников пропустил бы это действо – а особенно тот, кто подписал четыре пункта обвинительного приговора Бишоп. Многие из ее обвинителей стояли в толпе зрителей, и по крайней мере некоторые из околдованных девочек, и почти вся деревня. Явились и неожиданные гости. Некая салемская матрона видела, как дьявол помогал Джорджу Джейкобсу вскарабкаться на перекладину виселицы. Мэри Уолкотт тоже видела Джейкобса: он побил ее своими призрачными костылями. Члены суда были в это время в Бостоне на заседании совета при губернаторе.
Мы не знаем, какими были последние слова Бишоп, кто обвязывал юбки вокруг ее щиколоток и связывал руки за ее спиной, кто помогал подняться по лестнице, закрывал ей лицо или накидывал петлю на шею. Найти палача было не так просто. Не исключено, что шериф Корвин сам привел приговор в исполнение, и она повисла, отчаянно забилась в петле, судорожно задергалась, и в итоге, между небом и землей, затихла навсегда. Бриджет Бишоп умерла от медленного удушения, и агония могла длиться около часа. Необязательно все проходило в тишине. Иногда из глотки повешенного вырывались душераздирающие стоны, а однажды публика испытала шок: в 1646 году преступница, повисев какое-то время, спросила у своих палачей, что они собираются делать дальше. Кто-то вышел вперед «и затянул узел, и тогда она вскоре умерла» [87]. Годом ранее в Нью-Йорке приговоренный был все еще жив, когда его сняли с виселицы – пришлось пустить в ход топор; некоторые зрители истошно кричали. Иной раз ветер разносил скрип, издаваемый раскачивающимся на виселице телом, по всей округе, пока толпа понемногу разбредалась. Тело Бишоп было видно даже с дальнего конца города Салема. Она умерла до полудня. Корвин распорядился закопать труп неподалеку – эту деталь он внес в свой протокол, но потом вычеркнул: видимо, таких инструкций ему не давали [88]. Сложно представить, чтобы кто-нибудь захотел забрать тело. Муж Бишоп, судя по всему, самоустранился. У нее еще была двадцатипятилетняя дочь от предыдущего брака, но ей определенно стоило тогда держаться подальше от происходящего.
