Соблюдать законы Новой Англии считалось священным долгом. Судьи подходили к нему со всем тщанием, читали авторитетные юридические труды и следовали букве закона. И все же не обходилось без разногласий. Через пару дней после повешения Бишоп пятидесятитрехлетний Натаниэл Солтонстолл, третий судья – выпускник Гарварда, вышел из состава суда, назначенного для заслушания и решения. Этот родившийся в Ипсвиче внук одного из самых первых лидеров Колонии залива регулярно заседал в массачусетском суде. Не так давно он вместе с Инкризом Мэзером лоббировал интересы Новой Англии в Лондоне. Прежде он служил на границе Мэна и был чрезвычайно популярным капитаном в ополчении. Принципы подводили его раньше и, возможно, подвели снова. В 1687 году он отказался сотрудничать с Андросом, отсидев за такое оскорбление пятнадцать дней в тюрьме. Неясно, имелись ли у него претензии к приговору или казни Бишоп. Свидетель лишь говорил потом, что судья «оставил суд и был крайне недоволен его действиями» [9]. Его место никто не занял.
Хотя Солтонстолл и покинул судейскую скамью, никаких заявлений для публики он, видимо, не сделал. Если вы выражали недовольство действиями суда, какой-нибудь призрак мог вдруг принять ваш облик. Сегодня вы задаете неудобные вопросы – а завтра отбиваетесь от обвинений. Мэзер и так уже нервно оглядывался через плечо, гадая, когда же дьявол начнет свой маскарад по его, Мэзера, части (долго ждать не пришлось). Констебль из Андовера заартачился, отказывался производить последующие аресты, так как сомневался в обвинениях, – и оказался в тюрьме. Естественно, в какой-то момент начали поговаривать и о призраке Солтонстолла. Как никогда прежде стали актуальны слова, которые произнес Бакстер, перефразировав апостола Луку, а Пэррис потом подредактировал: «Если ты не за Христа и Его деяния, то ты против Него».
Скептицизм если и являлся на свет, то делал несколько крошечных шажков и тут же нырял в норку, испугавшись собственной тени. Никто не заявил во всеуслышание, что тридцатишестилетняя Сара Биббер, которую дух Берроуза сопровождал на слушание и которая теперь самозабвенно корчилась вместе с пострадавшими девочками, – известная скандалистка и лживая интриганка. И никогда еще рты не закрывались так неожиданно и плотно, как когда доходило до встречных исков. До 1692 года клевета была привычным в Новой Англии поводом обращаться в суд. На одном из ранних процессов о колдовстве в Массачусетсе одна женщина получила двадцать ударов плетью за то, что назвала другую ведьмой. В Салеме женщина, про которую говорили, будто «она ведьма, а если еще и нет, то однажды ею станет, так что лучше уж повесить ее раньше, чем позже», подала в суд за клевету и выиграла дело [10]. Нередко в суде сталкивались двое мужчин, потому что один бросил обвинение в адрес жены другого. Муж Сюзанны Мартин, которую привлекли за колдовство в 1669 году, после ее процесса выиграл дело о дискредитации супруги.
Фрэнсис Нёрс в прошлом успешно судился из-за дискредитации и клеветы. Однако ничего не стал предпринимать в 1692 году, когда слишком велика была вероятность осечки. Теперь здесь главенствовал принцип Мэзера: «Если сосед избранного святого согрешил, значит, святой согрешил тоже». Не считалось позорным донести на своего односельчанина: в 1692 году лучше было обвинить, чем попасть под подозрение в соучастии. Недонесение о преступлении само по себе считалось преступлением [11]. Более того, выступая информатором, вы приносили пользу обществу. Злословие, раньше приводившее к искам о клевете, в 1692 году превратилось в обвинения в колдовстве.
И все-таки сомнение прокрадывалось в души. Через три дня после казни Бишоп Фипс встречался со своими советниками, в том числе с главным судьей Стаутоном. Им требовались какие-то ориентиры. В следующие несколько дней проходило совещание двенадцати священников. По итогам Коттон Мэзер подготовил совместное заявление, выпущенное 15 июня. Хотя тексты вроде бы приходили ему во сне, «Отчет по итогам совещания пасторов» [12] был продуманным документом из восьми пунктов, над которым он серьезно работал[82]. В двух пунктах Мэзер признавал масштабы бедствия и пел хвалебную песнь мудрому правительству. Еще два посвящались призывам к «исключительной осторожности». Он затрагивал процессуальные вопросы: в зале суда по возможности до́лжно обеспечить тишину и непредвзятость. Практики типа испытания касанием, уязвимые для «дьявольских уловок», должны проводиться осторожно. То же относилось и к «черному глазу», который ни в коем случае не следовало считать абсолютно надежным доказательством. Мэзер снова держался золотого стандарта английских авторитетов, Перкинса и Бернарда. Сейчас он звучал осторожнее, чем двумя неделями ранее в письме к Джону Ричардсу, перескакивающем с одного на другое.
