Как стало ясно из кратковременного оправдательного приговора Ребекки Нёрс, присяжные самостоятельно пришли к заключению. Пораженные, конечно, завизжали в ответ. Но официально вердикт под вопрос поставила судейская коллегия. Именно главный судья вмешался и указал двенадцати мужчинам на, вероятно, не замеченную ими улику. Он привлек их внимание к ключевой детали. И вполне мог по-своему растолковать им молчание Нёрс. В его власти добиться ответа от растерянной подсудимой, чье дело он сам не рассматривал. Его недовольство ощутимо давило на присяжных, фактически находившихся в зависимом положении у «высокоуважаемого суда», которому они представляли свое решение. Не стоило спрашивать, в чьих руках было правосудие в Салеме.
Шестидесятилетний Уильям Стаутон успешно продолжал миссию Джона Хэторна, который был на десять лет его моложе, – втаптывать в грязь души и вдребезги разбивать алиби. С собой он принес в зал суда больше юридического опыта, чем имелось у кого-либо в провинции [37]. Занимая пост вице-губернатора, в новой администрации он подчинялся только Фипсу. Бледный и длиннолицый, высоколобый, с глубоко посаженными глазами и множеством подбородков, он входил в число старейших членов суда. Прекрасный оратор, настойчивый и всеми обожаемый, он обобщал свидетельские показания в конце процесса и инструктировал присяжных. Мы не имеем представления, как звучал голос Стаутона, но знаем, что он впечатлял слушателей. Можно предположить, что это был резкий и высокий скрипучий «новоанглийский тембр». Если вам требовалось быстрое и напористое разрешение конфликта (уладить спор о месте для молельни, обменяться пленными с вабанаки или призвать к порядку строптивого чиновника), вы обращались к Стаутону. Этот человек, отлично знавший и старое, и новое законодательство Новой Англии, в течение долгих лет разбирался с любыми юридическими затруднениями[86]. Особенно он был востребован в случаях, когда разгорались нешуточные страсти. Английские официальные лица неоднократно жаловались на нехватку в Массачусетсе компетентных государственных служащих – при этом выделяли Стаутона, называя его редким исключением. Он знал, как действовать с особой осторожностью, глуша взрывы, элегантно лавируя между личными амбициями и органами управления. Он сгладил ситуацию, когда на совещании Уильям Фипс сообщил вице-губернатору Нью-Гемпшира, что тот «наглый, самовлюбленный жалкий выскочка» [38].
Стаутон, закоренелый холостяк, был вторым сыном одного из первых в Массачусетсе магистратов, колониальной знаменитости, попечителя Гарварда, основателя Дорчестера – милого городка примерно на двести домиков, живописно дремлющего в буйной зелени между двумя лениво текущими реками. С точки зрения социального положения никто из гарвардских однокурсников не мог тягаться со Стаутоном. Он получил степень в Оксфорде, потом на полставки проповедовал в Дорчестере, но не внял многочисленным просьбам возглавить местный приход. Прекрасно образованный молодой человек с обширными связями был лакомым кусочком: ему поступило шесть привлекательных предложений пасторства – он отклонил их все, выбрал политическую карьеру и молниеносно взлетел к ее вершинам. Молодой успешный политик поселился в дорчестерском особняке, окруженном необъятными пастбищами, лугами, садами, кукурузными полями и солончаками.
