Вторые поколения обычно более ортодоксальны, чем их отцы, а новые режимы обычно более деспотичны; и тем и другим есть что доказывать. Будучи благородным доктринером, Стаутон тем не менее понимал, как важно бывает проворно подстраиваться под обстоятельства. Вполне возможно, это было связано с потрясением из далекого детства: его отец Израэль опубликовал памфлет, где ратовал за более представительное массачусетское правительство. Последовала незамедлительная атака губернатора Уинтропа, отца Уэйта Стилла, который назвал Стаутона «червем» и «подрывателем основ государства» [51]. Израэль Стаутон написал трусливое покаянное письмо, призывавшее власти сжечь его оскорбительную, ошибочную книжонку. Его на три года отстранили от государственной службы. Сын не собирался наступать на отцовские грабли. Один английский чиновник одобрительно отмечал, что Стаутон поддерживает пуританских священников, однако – такой гибкий человек – без сомнений, заботится о соблюдении интересов короля [52]. Еще он был набожным, в высшей степени компетентным слугой своему народу, и Мэзеры, не колеблясь, поменяли свое мнение о нем на прямо противоположное. В конце 1691 года Коттон напомнил своему отцу: «Мистер Стаутон – настоящий друг Новой Англии, стремящийся любыми способами исправить промахи прошлого правительства» [53]. Следовало восстановить его доброе имя.
Если что-то и пятнало репутацию Стаутона, то точно не поспешные перебежки на сторону противника и не скопление титулов. В 1688 году, когда Пэррис читал свою первую проповедь в Салеме, Стаутон поехал в Мэн договариваться об обмене пленными с вабанаки. Дело это он с треском провалил и разгневал индейцев. В последовавших ответных нападениях погибло шестнадцать поселенцев. Тут возник резонный повод сравнить два поколения: отец Стаутона, капитан ополчения, в 1637 году вырезал индейское племя и вернулся в Дорчестер с триумфом. В 1692 году Мэзеры и новая хартия спасли его сына от фиаско в том же Мэне.
Уильям Стаутон, про которого говорили, что он «никогда без боя не уступает ни одного пункта», был человеком вспыльчивым. Бывал он и высокомерным. Он держал планку моральных стандартов на определенной высоте с 1668 года, когда впервые напомнил своим соотечественникам, что – будучи избранными – они могут не сомневаться: Сатана неуклонно следует за ними по пятам. Он не верил, что Господь позволил бы праведникам совершать зло против их воли. Он не признавал доводов, что подозреваемые, которым приписывали призрачных двойников, могли оказаться невиновными. Если девочки видели, как Ребекка Нёрс душит Энн Патнэм – младшую, значит, Ребекка Нёрс – ведьма. Он уже судил такие дела в прошлом и был одним из тех, кто послал Гловер на смерть за колдовство против детей Гудвинов. Он давно предупреждал о невидимом враге – теперь, к июлю 1692 года, враги, похоже, повсюду. В сотне километров от Салема, в Ланкастере, один мужчина вернулся домой и обнаружил тела своей жены и троих детей в луже крови – их изрубили томагавками. Ночные нападения начали терзать соседний Глостер в середине лета, когда несколько ночей подряд в новолуние около городского гарнизона слышались шаркающие шаги [54]. Вскоре материализовалась дюжина мужчин, одетых кто как французы, кто как индейцы. Они говорили то на английском, то на иностранном языке, были неуязвимы для пуль, вывели из строя все орудия и растворились в кустах, не оставив следов. После двух недель кошмара Глостер попросил подкрепления, однако отряд из шестидесяти ополченцев тоже не преуспел. Пули оказывались в стволах деревьев, как иголки на процессах – в фартуках девочек. Салем трясло от страшных новостей, но ничто не могло сбить с курса неутомимый клан Нёрсов. Они напряженно ждали ответа из Бостона на свое прошение.
