В возрасте тридцати шести лет Стаутон – первый из своего поколения – выступил с нашумевшей речью на выборах 1668 года в Бостоне, фактически ставшей докладом «О положении в стране»[87] и быстро дошедшей до лидеров города. Очень спокойно и со знанием дела Стаутон до блеска отполировал миф об основании Новой Англии. Сама Новая Англия была этим тронута: его речь все еще цитировали двадцать четыре года спустя. Не он первый заговорил об американской исключительности, но он – через сорок восемь лет после прибытия сюда «Мейфлауэра» – сумел лучше прочих облечь идею в слова. Они были первенцами Господа, его любимцами, его избранниками. «Могло ли быть сделано для нас более того, что сделано?» – вопрошал Стаутон, рассуждая о божественном ожидании и отцовском примере, неудобной теме для поколения, предпочитавшего упиваться собственной никчемностью. Колонисты, напоминал соотечественникам Стаутон, – это отборное зерно. На них пролился ливень небесных благословений и ожиданий, милостей, преимуществ, привилегий, свобод. Собираются они процветать или же истлевать в дикой пустыне? Воспользовавшись случаем, он передал смертным Божью волю: Бог голосовал за иерархию. Соотечественники Стаутона мудро покорялись своим «мирским и духовным пастырям». Однако он (это было типичной песней всего «второго поколения» колонистов) приходил в отчаяние, потому что его народ сделался менее бдительным, «менее восприимчивым к проповеди и закону». Не обошлось и без обязательной тысячелетней нотки: Господь скоро «закончит свои великие деяния в этом мире». Оратор неопределенно кивал в сторону врагов, затаившихся где-то на среднем плане в сумерках. Антихрист и его отродье уже в пути, и сказано, что грядет битва не на жизнь, а на смерть. Задолго до Пэрриса Уильям Стаутон настаивал: «Сейчас такое время, когда каждый, кто не с Христом, – против него» [39]. Третьего не дано.
Достигнув сорокалетия, Стаутон посвящает себя государственной службе и торговле землей – типичная заманчивая комбинация, особенно когда две с половиной тысячи квадратных километров земли в Коннектикуте можно купить за пятьдесят фунтов плюс пальто [40]. Вместе со своими английскими партнерами (обычно он кооперировался с ближайшим политическим союзником Джозефом Дадли, недолго занимавшим пост президента колонии) Стаутон все 1680-е азартно осваивал земельные угодья. (Один королевский агент брюзжал, что невозможно было предъявлять право короны на земли, потому что владельцами этих земель неизменно оказывались массачусетские судьи)[88]. Улаживая споры вокруг земель индейцев в 1681 году, Стаутон и Дадли прибрали к рукам более 800 гектаров могучего соснового леса. Через пять лет они возглавили предприятие, (безуспешно) попытавшееся присвоить сорок тысяч гектаров вдоль берега реки Мерримак.
За два десятилетия, прошедшие с его назначения судьей до обращения к салемским присяжным по делу Ребекки Нёрс, Стаутон наглядно продемонстрировал: может, и не бывает людей, занимающих нейтральную позицию, зато определенно существуют люди, которые процветают при любом режиме. В начале войны короля Филипа он отплыл в Лондон в числе первых колониальных агентов, призванных в течение столетия защищать независимо мыслящую колонию от обвинений в неподчинении и перегибах. Он не понаслышке знал о нравах своих соотечественников. В глазах англичан они были, как выразился один чиновник, незрелыми юнцами, причем юнцами невоздержанными и ограниченными[89]. Стаутон тогда мало чего добился. Ему стыдно было слушать доклады о правонарушениях в колонии и начавшиеся дискуссии об аннулировании хартии. Он вернулся в Бостон (к этому времени Берроузу пришлось уехать из Каско, а первому салемскому пастору – оставить кафедру) и был принят весьма холодно. Умеренный на взгляд англичан, американцам он казался соглашателем.
В следующие несколько лет Стаутон проявлял чудеса акробатической ловкости. Его фактически сочли предателем, когда в 1684 году корона отозвала массачусетскую хартию. Даже Инкриз Мэзер объявил его врагом народа [43]. Стаутон занял пост вице-президента при временном правительстве доминиона, не вняв возражениям Уилларда и Мэзера, которые стояли в оппозиции к этому режиму (однако не сел на десять месяцев в тюрьму, в отличие от менее гибкого Дадли). Он также сотрудничал с Андросом, когда в декабре 1686 года губернатор в алом одеянии прибыл обуздать сбившуюся с пути Новую Англию.
