Обнаруживая дар, благодаря которому он однозначно заслуживает места в истории и который наверняка держал семейство Нёрс в напряжении весь июль, Стаутон сумел тремя годами позже посодействовать отстранению королевского губернатора, в совете которого заседал и суды которого возглавлял. Именно он первым обратился к Андросу сразу после переворота, сообщив бывшему начальнику, ныне заключенному, что «он может сам себя благодарить за постигшую его катастрофу» [44]. За год до начала припадков у девочек Пэрриса Стаутон помогал сделать видимыми страдания народа при режиме, который они свергли. Бесчинства, захваты собственности, унижения, злоупотребления властью достигли такого масштаба, что уравновешенный человек надолго выходит из себя при упоминании Андроса даже десяток лет спустя [45].
В работе «Обоснование революции в Новой Англии», единственном самооправдательном документе, к которому приложил руку Стаутон, он славит освобождение колонии от многолетнего ига. Оказывается, «подлый самодур», которому он служил, полностью игнорировал мнение собственных советников [46]. Андрос допустил упадок Гарварда, создал частное законодательство (а потом его игнорировал), запретил собрания граждан, произвольно собирал подати. Правосудие замерло в руках коррумпированной администрации, которая ставила своих присяжных, потешалась над установленным порядком и тянула из людей взятки. Ходили слухи, что Андрос подкупал вабанаки, дабы они нападали на колонистов; что снабжал их порохом и пулями; что обратил их в католицизм. Это был саботаж[90]. На самом деле индейцы сами убеждали поселенцев, что Андрос вступил в сговор с французами и ирландцами, чтобы уничтожить Бостон. И конечно же, аннулируя права на землю, Андрос подрывал спекулятивные предприятия и отнимал собственность у близких друзей Стаутона, лишал их права обращаться в суд и распределял их земли между своими приближенными[91].
С точки зрения Лондона, поселенцы не признавали никакой власти, плохо управляли колонией и страдали от бесчисленных расколов. Англиканская церковь всегда считала, что гнев пуритан выражался в «битье окон да пачканье дверей и стен навозом» [47]. Жители Новой Англии были беспомощны, не могли сами себя защищать и при этом активно продавали порох и снаряжение французам и индейцам. Не делай они этого – и вабанаки бы уже давно молили о мире. Это был саботаж. Неважно, кто поднес спичку, но новый конфликт, ставший известным как война короля Уильяма, разгорелся моментально. Капитан Хиггинсон, сын салемского пастора, еще в 1689 году был вполне успешным дельцом. Потом торговля захирела, и он постоянно терпел убытки [48]. Из шестидесяти небольших торговых судов у Салема осталось только шесть. Хиггинсон полагал, что ни один другой город в Массачусетсе не пострадал так жестоко.
Стаутон, оказавшийся в немилости после свержения Андроса, своим новым взлетом был обязан Мэзерам. Тут потребовался его недюжинный артистизм. За шесть бурных лет этот человек успел послужить четырем разным режимам. Можно назвать его чемпионом своего времени по количеству уходов в отставку, отказов подчиняться, уклонений от обязанностей и переходов на сторону противника – выражаясь языком Новой Англии XVII столетия, он как бы играл одновременно роль и Моисея, и советника фараона на протяжении всех лет египетского плена. Определенно семье Нёрс пришлось серьезно напрячься, чтобы предугадать его действия. Дефицит квалифицированных кадров в Массачусетсе играл Стаутону на руку. К 1692 году в его послужном списке значилась каждая высокая должность, какую только могла предложить колония, и, вероятно, он уже присматривался к губернаторскому креслу, на которое, учитывая свою квалификацию, однозначно имел больше оснований претендовать, чем Фипс. И даже взобравшись на эту вершину, он до конца жизни оставался главным судьей. Государственные посты прицеплялись к нему намертво, как репей.
