Сомнение – неприятное состояние, но уверенность – это абсурд [1].
К концу июля стало ясно: дьявол не собирается прибегать к своим обычным трюкам, охотясь за случайными одиночками. Теперь, когда он обосновался в Массачусетсе и широко раскинул сети, у него зрели грандиозные планы [2]. Он вознамерился низвергнуть церковь и уничтожить округу. Начали вырисовываться определенные схемы, и знакомые, и поразительно новые. Отпустить шпильку в адрес околдованной девочки или слишком часто навещать в тюрьме супругу или супруга означало риск навлечь на себя обвинения. Сомневаться в реальности колдовства, законности улик или мудрости суда приравнивалось к ереси. Чем больше вы сопротивлялись, тем глубже себя закапывали. Скрыться от обвинений не представлялось возможным. Ручательства двух пасторов не могли спасти обвиненного прихожанина. Возраст, состояние, пол, членство в церкви – ничто не гарантировало неприкосновенности. Известных мужчин обвиняли наряду с бездомными пятилетними девочками. Многие в те дни напряженно ожидали стука в дверь.
Обычно обвинения зарождались в сельской глубинке – в первую очередь в благочестивых домах с четким распорядком – и оттуда распространялись по городам. В обратном порядке они не мигрировали. Слуги обвиняли хозяек, но хозяйки слуг не обвиняли [3]. Когда подростки указывали на сверстников, чаще это были молодые люди противоположного пола. Жены не обличали мужей, хотя ранее и осматривали их, спящих, искали дьявольскую метку. Мужья не подавали исков по защите чести и достоинства, чтобы оправдывать своих жен. Крайне мало рабов оказалось на скамье подсудимых, и ни одного индейца. Несмотря на отвратительное поведение, квакеры тоже избежали этой участи. Члены семей расходились во мнениях. Все чаще выяснялось, что под одной крышей, а то и в одной с вами постели сопит ваш обвинитель[96]. Старые дружбы испарялись в один миг, иные отношения беспорядочно разбивались. Один деревенский житель умудрился и обвинить Джона Проктера, и выступить в его защиту; его отец подписал петицию в пользу Ребекки Нёрс и при этом пожаловался на Элизабет Хау [4]. Салемские процессы словно заново активировали и санкционировали сомнения, до того тихо томившиеся в погребах местных жителей. Часто они касались мелочей, однако, как заметил Мэзер, большое складывается из мелочей [5]. Близость границы несла в себе реальную опасность. До 1692 года женщин в Новой Англии судили за супружеское насилие не реже мужчин: жестокие мужья и несговорчивые жены то и дело признавались виновными [6]. Околдованные женщины бились в припадках, а мужчины, которые вышли на сцену, только когда начались процессы, рассказывали о вызывающих оцепенение визитах в их спальни (только Энн Патнэм – старшая осилила и то и другое). Молодые мужчины в целом страдали с наибольшим воображением, и их показания отличались особой экстравагантностью. Отныне, если у вас что-то начинало болеть, вы точно могли назвать виновную в этом ведьму. И Стаутон никого не миловал. Никогда раньше, ни в Северной Америке, ни в Англии, суды не добивались абсолютного показателя обвинительных приговоров [7].
11 мая старый шалун Джордж Джейкобс предостерегал свою семнадцатилетнюю внучку никогда не признаваться в колдовстве. Сделать это значило, по его словам, расписаться в собственной погибели. Он ошибался. За единственным исключением никто из признавшихся не получил обвинительный приговор. Абигейл Хоббс, Титуба и Маргарет Джейкобс отсидели в безопасности тюрьмы вместе с девятью другими самопровозглашенными ведьмами – это отличалось от всех прецедентов. И хотя в прошлом подвергшиеся заклятию часто оказывались под медицинским наблюдением, никогда раньше они не играли роли толкователей – только судьи и пасторы могли распознавать колдовство. В 1692 же году эту роль взяли на себя и пострадавшие девочки, которые обращались к неким провидческим силам, умевшим ставить точный диагноз; после вкрадчивого апрельского письма Томаса Патнэма эти силы день ото дня становились все более зримыми для каждого.
