Своя элита была даже у слуг (Титуба в этой иерархии копошилась на самом дне). В невидимом мире высшие духи распределялись по чинам: херувимы и серафимы, архангелы и ангелы. Низшие духи тоже не являлись на свет равными: среди них встречались ничтожные и доминирующие особи, могучие злодеи и простые гоблины, некоторые лучше других оснащенные и приспособленные к существованию. «У них имеется собственная монархия», – отмечал Коттон Мэзер, которая по-обезьяньи копирует видимый мир. И Филип Инглиш, и «сам себя сделавший» губернатор Массачусетса, и даже Джон Ричардс, судья по колдовским делам, в свое время приехавший в колонию слугой, – все они служили яркой демонстрацией подвижности финансовой иерархии. Кастовая же система была по большей части статичной и бессменной. Вы могли сомневаться, где ваше место во Вселенной, но вряд ли когда-нибудь забыли бы о своем положении в обществе. Распределение мест в соответствии со статусом в молельне, вызывавшее вражду и склоки, удары коленями и тычки под ребра, являлось лишь одним из проявлений этой системы. Ее соблюдение было делом такой важности, что Уоберн потребовал назначить комиссию по рассаживанию. Одна женщина в Ньюбери, сидевшая у стены, «совершенно неподобающим ее полу образом елозила и вышагивала» по полутораметровой скамье, беспокоя прихожан, чтобы донести до всех свою позицию [34]. Тот, кто занимал чужие места, платил большие штрафы[102]. У андоверского фермера средних лет, кормившего большую семью, были основания мечтать о равноправном обществе, и были причины считать такое общество дьявольским. «Тот, кто выступает за равенство в каком-либо обществе, в итоге посеет хаос», – предостерегал один ипсвичский пастор [36]. Пэррис неспроста проявлял повышенную чувствительность к классовому вопросу: на Барбадосе он относился к безусловной элите [37]. Власть и собственность на острове были сконцентрированы в очень небольшом количестве рук. Неудивительно, что пасторская дочь с ее припадками привлекла к себе внимание, которого не смогла бы добиться ни одна другая девочка в деревне.
Статус всегда выставлялся напоказ: дома, в распределении мест за столом, на улице. Деревенские девочки хорошо знали, кто пользуется в обществе авторитетом, а кто нет, – и знали, кто чего стоит. Хвастаться внешним видом было привилегией богатых; дьявол обещал шелка и дорогие одежды не только за то, что его слуги заявляли, но и за то, как выглядели. Только джентльмен мог позволить себе обшитое золотым галуном пальто. Выходить за пределы дозволенного в одежде являлось преступлением, за которое мужчины отвечали перед судом не реже женщин[103] [38]. Правила нарушались регулярно. Энное количество женщин выступали ответчицами по искам о незаконном ношении шелковых чепцов – такие чепцы были привилегией тех, чьи мужья владели поместьями стоимостью не менее двухсот фунтов. В эту категорию не входили жены Джона Проктера, Сэмюэла Пэрриса или Томаса Патнэма (зато входила мать Николаса Нойеса, которая успешно отбивалась от обвинений в том, что одевается не по рангу. Количество подобных исков говорит не столько о великолепии пуританских одеяний, сколько о буйстве новоанглийской зависти). Социальное положение определяло и ранжир выпускников Гарварда. Коттон Мэзер был вторым после своего кузена, внука тогдашнего губернатора. Стаутон занимал первое место. Старший сын Хиггинсона был первым в выпуске 1670 года, Берроуз – последним. Алфавитного порядка в качестве альтернативы учета студентов не существовало до 1769 года.
Правосудие распространялось равномерно, но наказания зависели от социального положения. Если совершенное джентльменом преступление не было особенно чудовищным, его не подвергали порке. Хозяин и его сообщник-слуга получали разные сроки заключения. Осужденный в 1684 году преподобный Муди потребовал, чтобы его не сажали в тюрьму общего типа, ведь «там так холодно и мерзко, что жестоко отправлять меня туда, учитывая мое образование и стиль жизни» [40]. В итоге он отбыл наказание в частном доме. Для того чтобы люди знали свое место, существовали специальные законы, регулировавшие уровень роскоши. То же происходило и на процессах по делам ведьм, только они разрушали социальные рамки. Обычно слуги-индейцы не валялись на земле с женами капитанов дальнего плавания, а девочки-подростки не учили образованных ученых мужей юриспруденции. И вместе с тем каждый из бежавших в 1692 году обладал большим состоянием или близкой дружбой с пастором, способным ему помочь – что, в общем-то, одно и то же. Колдовство тоже оказалось иерархичным и патриархальным. Ведьмы черпали свои силы от фигуры, иерархически стоящей над колдуном. Энн Патнэм – младшая ранее назвала его «заклинателем». Это был мужчина, никогда в своих многочисленных превращениях не менявший пола [41].
