Там, где священники одной рукой помогали заключенным бежать, а другой подписывали обвинения (даже в проповеди Мэзера от 4 августа читается и предостережение, и поощрение); там, где сосед обвинял соседку, а потом подписывал петицию в ее защиту; где мировой судья мог передать допрос ведьмы властям под предлогом того, что ему это не по силам; где обвиненная ведьма не могла определить, божий или дьявольский голос звучит у нее в голове, – короче говоря, там, где все блуждали в потемках и ничего не понимали, один человек сумел сохранить абсолютно ясный разум [60]. Именно на него возлагалась опасная задача, описанная Мэзером, – изгнать дьявола, не задев по ходу дела невиновных. И на 1 августа, когда Фипса полностью поглотила подготовка к новому походу на Мэн, этот человек оказался одновременно главой суда по колдовским делам и исполняющим обязанности губернатора Массачусетса. Фипс назначил его ответственным в свое отсутствие, хотя еще оставался в ту неделю в Бостоне. Превратив делегирование полномочий в искусство, он стряхнул с себя салемские страсти, оставив их в руках своего зама и бывшего политического противника, на все руки мастера Уильяма Стаутона.
В огромной толпе, перед которой 3 августа предстала Марта Кэрриер, чернели одеяния пасторов – присутствовали Лоусон, Хейл, Пэррис и, конечно, Нойес. Мы ничего не знаем о внешности Марты, хотя, с учетом двух месяцев в душной темнице, Мэзер вполне мог оказаться прав, обессмертив тридцативосьмилетнюю женщину в образе «свирепой карги» [61]. Призванная к барьеру, она подняла руку, подтверждая свою личность. Суд обвинил ее в занятиях колдовством, «злостных и преступных». Она заявила о своей невиновности. Если она и демонстрировала такое же величественное презрение, как в мае, в записях это не отражено. Приставы ввели в зал деревенских девочек, показания которых меркли на фоне не прекращавшихся у них жутких приступов с закатывающимися глазами. Кэрриер, видимо, не проявила к ним сочувствия. Она не изменила свою майскую точку зрения. «Как неловко, что вы принимаете всерьез этих сумасшедших», – упрекнула она судей. Пятидесятипятилетний сын Энн Фостер заявил, будто Кэрриер говорила, что ей плевать, если у девочек совсем открутятся головы. Наверняка в нее сейчас со всех сторон летело множество ядовитых взглядов.
Улики против Кэрриер копились с майского слушания. Ее старшая сестра, двое детей и племянница уже признались, что посещали вместе с ней сатанинские сборища. Пришла дать показания Сюзанна Шелден со снова сросшимися запястьями, разлепить которые не представлялось возможным [62]. Томас Патнэм описывал муки своей дочки и еще четырех салемских девочек, страдавших от рук Кэрриер с мая: их конечности уже почти необратимо вывихнулись. Дочь Энн Фостер скорбно поведала, как они с Кэрриер вместе принимали дьявольское причастие. Кэрриер сгубила всю свою семью, «заманив их в дьявольские силки». Вспыльчивая и острая на язык, она была когтем, разрывающим ткань салемского общества. Она хлопала в ладоши перед носом молодых людей и желала соседям страшных бед. Эти проклятия магическим образом срабатывали: после спора о земле у кого-то распухала нога, у кого-то нарывало в паху. Двадцатидвухлетний племянник Кэрриер вернулся в Андовер с войны с зияющей глубокой раной. До ареста тети туда до самого кончика входила десятисантиметровая вязальная спица. Тетушка уверяла, что эта рана никогда не заживет, – но она чудом зажила после тетушкиного ареста (проблемы с пахом у соседа тоже разрешились). Племянник ничего не рассказывал о планах низвержения церкви, зато мог, как утверждали, пролить свет на феномен, описанный Джоном Хейлом из Беверли: «Чем больше задержанных, тем больше заколдованных» [63]. Возможно, это было результатом не только ползучего дьявольского заговора. Отец племянника Кэрриер полтора месяца назад умер в тюрьме. Его мать и сестра сидели в заключении. Кузина созналась в колдовстве. Подозрения обрушивались, как пушечные ядра, на целые семьи, и обвинить ближнего означало избежать ядовитых осколков. Страх царил по обе стороны баррикад. Те, кто утверждал, что их близкие невиновны, тыкали скрюченными пальцами в чужих близких. Один родственник Нёрс свидетельствовал против Кэрриер.
