На той же неделе предстали перед судом и супруги Проктер. Против них сохранилось крайне мало улик. То, что дошло до нас, указывает не столько на Джона, сколько на Элизабет (которая была уже на девятом месяце беременности). Перед их появлением в суде в Бостон отправилась авторитетная петиция [64]. Еще одна апелляция пришла в суд. Ипсвичский пастор Джон Уайз составил бостонский документ и, по-видимому, собирал подписи [65]. Он снова напомнил властям о привычке дьявола вселяться в невинных. Пути Господни оставались неисповедимы. Самый педантичный суд мог разглядеть лишь малую их часть: проявления милосердия подлежали контролю. Ни один из тридцати двух подписавших петицию никогда не замечал у этой пары, обладавшей «кристально чистой репутацией», ни малейшего намека на порочность. Они были хорошими соседями и набожными прихожанами. Их процесс мог бы как никакой другой заставить людей засомневаться в обвинителях, если бы кто-нибудь их слушал. Выразить скепсис означало вскоре схлопотать обвинение. Именно после того, как одна из девочек обвинила Элизабет Проктер, она объяснила, что они сочиняют свои сказки со скуки. Двое мужчин свидетельствовали, что слышали, как Патнэмы учат Мерси Льюис, что говорить в суде. Ничего из этого не имело значения. Суд признал обоих Проктеров виновными в колдовстве.
Джон Уайз, современник Пэрриса, которого тот знал со времен Гарварда, служил в Ипсвиче пастором – и размер их паствы, и условия работы были сопоставимы. Уайз прокладывал совершенно другой путь, направив свой мятежный дух на общественное благо, а не на сорок вязанок дров и восемь кубометров болотного сена. У Уайза имелись оригинальные идеи насчет функции государства и налогообложения без представительства[108]. Этот привлекательный мужчина с потрясающим чувством юмора без труда склонял других на свою сторону; пятью годами ранее он возглавил в Ипсвиче протесты против налоговой системы Андроса. Она нарушает свободы Новой Англии, утверждал Уайз. Он подбил на сопротивление соседние города и добрался уже до Топсфилда, когда его арестовали. Уайз, как прояснил позднее, верил, что между аристократией и монархией крайне мало различий – от каждой из них всего один шаг до тирании. За свои убеждения он двадцать один день провел в тюрьме. В суде по его делу тогда председательствовал Стаутон, который, по мнению Уайза, навязал присяжным вердикт о виновности. Также, вероятно, именно Стаутон сообщил пастору и его друзьям, что они ошибаются, если думают, что английские законы защищают их и на краю света. У них, сообщил суд, «из всех привилегий осталась одна – не быть проданными в рабство»[109] [66].
У Уайза, чувствительного к попранию свобод и давлению на присяжных, имелась особая причина высказаться. Он не доверял власти. Он считал, что «трусость» – слово, которое трудно произнести, но также проступок, в котором еще тяжелее быть виновным. У него имелась причина бросить вызов Стаутону, к которому он, вполне возможно, продолжал испытывать некоторую неприязнь. Естественно, тон более поздних заявлений ипсвичского пастора сильно отличался от тона заявлений главного судьи. Уайз полагал, что правительство самим своим существованием обязано сообществу, которым руководит, а не наоборот. В своих рассуждениях он предпочитал «самое простое платье действительности» любому виду ораторской пышности. Уайз был невероятно популярен, паства считала его равным Коттону Мэзеру. Кажется, он вобрал в себя разумную дозу Джона Локка.
На той неделе Джон Проктер с кандалами на запястьях переписал свое завещание. Джордж Берроуз этого не сделал. Хотя «мощный людской поток» устремился в Салем на его процесс 5 августа, хотя каждая из признавшихся ведьм указала на него как на их лидера, он не терял уверенности, что все обойдется [67]. Накануне суда семь мужчин осматривали его на наличие ведьмовских отметин. Они ничего не нашли. Берроуз крепко держался за веру и призывал своих детей – которым писал «серьезные душеспасительные наставления» – к тому же [68]. У него были сторонники, которые уговаривали одного потенциального свидетеля обвинения куда-нибудь исчезнуть в ту пятницу (времена были таковы, что он все равно пришел). Друзья навещали Берроуза в тюрьме и обсуждали его дело. Он не собирался снова, как в мае, пожимать плечами в ответ на вопросы суда. Он достаточно знал о делах в деревне, чтобы подорвать доверие к своим обвинителям. И он верил в систему. Добавляло ему уверенности также знакомство не только с некоторыми судьями, но и с главным прокурором: тринадцать лет назад Джордж Берроуз работал на отца первой жены Чекли, матери его пятерых детей. Берроуз явится перед равными. У него хорошо подвешен язык. И говорит он как его судьи – с тем же смешанным современным англо-американским акцентом образованного человека. Он мыслит образами из Писания и с готовностью их интерпретирует. И помимо всего прочего, он пастор, выпускник Гарварда. А в кармане у него лежит клочок бумаги, который укрепит его защиту.
