Ответа Берроуза у нас нет – не потому, что он его не дал, но потому, что Мэзер не посчитал его «достойным внимания»: обвиняющие улики затмили собой все возражения. Берроуз, как можно представить, с треском провалил свою защиту. На вопрос о его сверхъестественной силе он заявил, что стрелять из мушкета, будто тот был не тяжелее пистолета, ему помогал один индеец. Было неразумно приплетать сюда помощника, которого ничего не стоило превратить в «черного человека»: Мэзер всегда неплохо умел между делом впихнуть в свои книжки демона-другого, как поступил и в этот раз. Кроме того, никто больше никогда не видел ассистента Берроуза. Когда от него потребовали объяснить, как он управлялся с бочками патоки, Берроуз обнаружил, что лишился основного козыря своей защиты. Этот фокус он проделывал четырьмя годами ранее в доме своего патрона, тестя главного прокурора. Сегодня Чекли не пришел – похоже, решил дистанцироваться от бывшего зятя. Из жалкой попытки Берроуза дискредитировать своих обвинителей тоже ничего не вышло. Он был гораздо менее ловок в распространении сплетен, чем прихожане, которых он так внезапно покинул, которые подали на него в суд и сделали из пастора колдуна. Его противоречивая натура проявлялась и здесь: он инстинктивно потянулся за Писанием сразу после опустошительного набега индейцев, но не собирался доставлять удовольствия пытавшемуся запугать его чиновнику, откровенничая о крещении своих детей.
Он все время запинался и давал противоречивые ответы – но эту роскошь могли себе безнаказанно позволить только обвинители. Что касается «ухищрений, нестыковок и фальсификаций [70], – ворчал Мэзер, – не было еще заключенного, настолько подобными вещами прославившегося» [71]. Лоусона его салемский предшественник не убедил ни по одному пункту. Несмотря на припадки юных особ и обилие свидетелей, слушание двигалось быстро: Берроуз стоял перед присяжными самое большее несколько часов. Когда оправдания у него закончились, он достал из кармана свой последний, решающий аргумент и протянул клочок бумаги большому жюри. Сорокадвухлетний пастор не оспаривал достоверность призрачных свидетельств. В нескольких строчках предлагалось нечто еще более провокационное: Берроуз утверждал, что «нет и никогда не было ведьм, которые, заключив сделку с дьяволом, могли бы послать дьявола мучить других людей на расстоянии». Этот предупредительный выстрел был самым спорным из всего, что он вообще мог предложить. Если дьявольских сделок не существовало, если дьявол не нанимал субподрядчиков, значит, суд, назначенный для заслушания и решения, отправил на виселицу шестерых невиновных.
Тут разгорелась перепалка – не только из-за содержания высказывания, но и из-за его авторства. Стаутон, выпустившийся из Гарварда в год, когда родился Берроуз, сразу же узнал источник: это были строки из книги Томаса Эйди. Ведущий английский скептик утверждал, что колдовство и Библия – разные вещи. Он склонялся к мысли, что колдовство – лишь аллегория. Эйди яростно нападал на «беспочвенные фантастические доктрины», волшебные сказки и бабкины выдумки, результаты ночных видений, чрезмерных возлияний и ударов головой. Ведьмы существуют, но являются большой редкостью; Эйди полагал, что они – просто удобная уловка для плохих врачей. И не советовал тем, у кого случилось несчастье, пытаться вспомнить, кто последним приходил в их дом[110]. Берроуз отрицал, что позаимствовал высказывание, потом скорректировал ответ: он словно нарочно выбирал самый неподходящий момент, чтобы говорить откровенно. Один гость передал ему текст рукописи. Он его переписал. На тот момент пастор уже несколько раз согласился, что Новая Англия наводнена ведьмами; слишком поздно было для такого опасного гамбита – о котором мы, к слову, знаем лишь часть истории, к тому же в редакции Мэзера. Присяжные быстро вынесли вердикт. Он вполне удовлетворил главного судью.
