В итоге в Салеме случилось кое-что, чего не случалось ранее. До 1692 года в Новой Англии было всего четыре женщины, признавшиеся в колдовстве, одна из которых, вероятно, слабо понимала, о чем говорит. В первые три месяца салемских процессов признались только восемь человек, в том числе четырехлетняя девочка, Титуба, двое подозреваемых, которые потом отказались от своих слов, и хитрая Абигейл Хоббс. К августу признания распускались быстрее, чем насылались проклятья, и сопровождались сценами самобичевания и заламывания рук, которые очень нравились публике и вызывали доверие. Почти все обвиненные ведьмы из Андовера признались в преступлении. Судейское понуждение к сотрудничеству – «выкручивание рук», как называл его один очевидец, поскольку за признание с вас могли снять кандалы, а за отказ грозили бросить в подземелье, – было не единственным способом добиться желаемого [9]. Пятидесятидвухлетняя женщина из Боксфорда поведала, что служит дьяволу уже семь лет. Позже она расскажет, что Абигейл Хоббс и Мэри Лэйси – младшая глумились над ней много дней, «дразнили меня и плевали мне в лицо, говорили, что знают, что я старая ведьма, и если не признаюсь, то очень скоро меня повесят» [10]. Запуганная до полусмерти, она не соображала, что говорит на суде, и почти не осознавала, что говорят ей, разобрав только страшные слова «королева Мэри». Большего давления не потребовалось – например, подобного тому, которое (хоть и не оставило свидетельств в записях) в апреле заставило Мэри Уоррен закричать: «Я скажу, я скажу!»
В начале четвертого допроса Энн Фостер судья Хэторн напомнил, что ей не стоит ожидать покоя без полного признания. Вооружившись формулой «помилование за покаяние», суд посулил ее внучке кое-что, чего никак не могла дать семья: если она признается, Господь ее простит, уверил судья заблудшего подростка. «Надеюсь на это», – искренне ответила она [11]. Семнадцатилетней Маргарет Джейкобс предложили на выбор подземелье или жизнь. В своем майском письме Коттон Мэзер советовал применять менее жесткие наказания к тем, кто отречется от дьявола; во второй половине июля никому уже не нужно было напоминать о цене неуступчивости. В искаженной салемской реальности Стаутон миловал раскаявшихся ведьм и осуждал тех, кто отказывался признавать вину[112]. Если вы могли спасти свою жизнь, согласившись, что действительно рассекали небеса на палке, разве не стоило согласиться?
Признание легко давалось людям, верившим в путь к спасению, подававшим при вступлении в церковное сообщество высокодуховные автобиографии и не делавшим практически никакого различия между грехом и преступлением [12]. Оно было сердцем всего новоанглийского проекта. У него имелись форма и образ, как продемонстрировала испекшая ведьмин пирожок Мэри Сибли. По странной логике времени, если на вас указывали, значит, на то была причина. Дабы обнаружить зерно вины, не требовалось длительного самокопания. Неспокойная совесть в любом случае нашептывала: ты в руках Сатаны. Бороться с собственными убеждениями означало бороться с дьяволом. Несложно было заставить одиннадцатилетнюю девочку признаться в общении с нечистой силой, когда она уже и так «знала, что все ее существо насквозь греховно» – потому что могла сама прийти к такому выводу, даже без имевшегося у Мэри Лэйси – младшей преимущества (как мы помним, ей про дьявола регулярно напоминала мать). Ребекка Нёрс голову сломала, пытаясь понять, за какой грех ей приходится расплачиваться. Как показали события в Швеции, женщины, дети и молодые мужчины обычно признавались наиболее охотно. Добиваться признания легче было от женщин, менее уверенных в своей значимости и более убежденных в значимости магистратов. Это одна из причин, почему 19 августа шла подготовка к повешению четырех мужчин среднего возраста. Один из них совсем недавно шутил, что из него волшебник – как из коня учебник.
