Ранним утром следующего дня Джорджа Берроуза, Джона Уилларда, Джона Проктера и Джорджа Джейкобса вывели из тюрьмы и велели сесть в повозку. К ним присоединилась Марта Кэрриер – попутчица Энн Фостер в полете, царица ада и несдержанная мать пятерых детей, из которых все, кроме одного, сейчас сидели в заключении, – осужденная за то, что прислуживала Берроузу, которого и не видела до суда ни разу в жизни. Элизабет Проктер, хотя и приговоренная к смерти в один день с мужем, отсутствовала: Стаутон дал ей отсрочку от казни из-за беременности. Поглазеть на первую в Массачусетсе казнь мужчин-колдунов собралось как никогда много людей. Два боксфордских констебля, конвоировавшие одну подозреваемую на допрос в деревню, столкнулись с процессией у подножия каменистого склона. Они бросили свою подопечную в одном из ближайших домов и побежали наверх, дабы не пропустить волнующее зрелище. Как сказал Пэррис в 1689 году: «Увидеть последние шаги человека, идущего на (пусть и заслуженную) казнь, – такое может оставить равнодушным лишь индивида с сердцем из камня» [38]. В отличие от пиратов и убийц, повешения которых – и проповеди перед казнью – привлекали тысячи людей, все пятеро настаивали, пока повозка тащилась вверх по холму, что стали жертвами ложных обвинений. Они надеются, что настоящие колдуны будут скоро обнаружены. Они «заявляют, что хотят, чтобы их кровь стала последней невинной кровью, пролитой по этому поводу» [39]. Особенным достоинством поразили одного очевидца Уиллард и Проктер. Они оставались настолько «искренними, несгибаемыми и осознающими свое положение», что люди вокруг начали смахивать слезы. Они простили своих обвинителей, судей и присяжных. Они не рычали, что страдания детей продлятся после их смерти, как Гловер в 1688 году. Они молились, чтобы совершенные ими грехи были прощены.
Все это делалось перед особенно авторитетной публикой. Как Инкриз Мэзер пришел в суд, дабы увидеть вынесение приговора Берроузу, так Коттон Мэзер теперь приехал в Салем на его казнь. Присутствие Мэзера – высокого, ясноглазого, привлекательного, всегда внушительной фигуры – говорило о важности момента. По крайней мере некоторые из приговоренных взывали к нему, их слова рвали душу. Не поможет ли он им духовно подготовиться к предстоящему путешествию? Неизвестно, откликнулся Мэзер или держался той же жесткой линии, что и Нойес, который принципиально не молился с ведьмами. Некоторые сердца остаются каменными.
По той же логике, которая определяла, чье дело разбирать последним, сорокадвухлетний Берроуз был повешен первым. Он спокойно поднимался по лестнице, иногда останавливаясь, чтобы, как надеялись многие, сделать слишком долго откладывавшееся признание. И снова этот невысокий темный человек – тень самого себя после трех с лишним месяцев в подземелье – повел себя необычно. Поднявшись над толпой, в которой стояли его бывшие свойственники и прихожане, с петлей на шее, он разразился вдохновенной речью. Он прекрасно знал Писание, и у него было время для подготовки. Он превзошел сам себя. Отлично владевший искусством проповеди, Берроуз говорил серьезно и пламенно, взволнованно повышая и эффектно понижая голос в нужных местах, вызывая трепет «сродни тому, что вызывают раскаты грома» [40]. Молнии, которые он метал в ту пятницу, отметил очевидец, вызвали «восхищение всех присутствовавших» [41]. Он говорил искренне, сердца зрителей таяли, а палач стоял парой ступенек ниже. В последние свои секунды Берроуз доверил себя в руки Всевышнего. Слезы побежали по многим щекам, и тогда прозвучали заключительные, до замирания сердца знакомые строки: «Отче наш, Иже еси на небесех», и он продолжал читать не запинаясь молитву Господню – невыполнимая для колдуна задача, с которой не смог справиться никто из подозреваемых. Берроуз серьезно взбудоражил аудиторию. На несколько мгновений показалось – слезы лились даже из глаз первых лиц, – что толпа сейчас сорвет казнь.
