С самого начала в записях зияли дыры. Как объяснял Стивен Сьюэлл, было просто невозможно фиксировать все на бумаге [47]. Некоторые стенографисты изначально были минималистами; немало обвинений остались не зафиксированными вовсе. С какого-то момента летом в документах практически перестали появляться отрицания. Количество процессов перегружало судебную систему, которая – ведь магистраты целыми днями слушали дела о колдовстве – поставила на паузу все менее неотложные вопросы. На всех уровнях сверху донизу начинала чувствоваться усталость. Это «трудная и хлопотливая работа», отмечал сам главный прокурор – тем хуже для него, поскольку он не получал положенного жалованья [48]. Обилие деталей оказалось чрезмерным для всех. Даже Хейл, как он писал позже, начал «утомляться от бесчисленных подробностей» [49].
Для тюремщиков и трактирщиков, в том числе для Ингерсолов, процессы означали удачу в делах. Для всех остальных – тяжелое испытание. Местные констебли работали сверхурочно, преодолевая огромные расстояния, чтобы доставлять ордера, сопровождать подозреваемых на слушания и обратно, выслеживать беглецов и организовывать доставку до тюрем. Стресс – головоломно гносеологический и вместе с тем совершенно земной – сказывался на всех по-разному. Андоверский мировой судья, беспокоившийся, что не годится для этой работы, подписал свой последний ордер на арест в середине сентября. Всего он их выдал около сорока. Мы не знаем, сомнение или утомление удержало его руку, но продолжать он отказался. Результат был предсказуем – нечто похожее произошло, когда (покойный) Джон Проктер хмыкнул, что девочек надо вернуть к их прялкам, и когда (покойный) Джон Уиллард замешкался с задержанием подозреваемых: чиновника и его жену обвинили в колдовстве. Заодно указали на его брата с непризрачной собакой-ассистентом – кое-кто видел, как он разъезжал на ней верхом. Обе семьи – братья были потомками губернатора Брэдстрита и первой американской поэтессы Анны Брэдстрит и могли перечислить уйму родственников-пасторов – бежали на север. Собаку умертвили, она стала одним из двух андоверских представителей семейства псовых, павших жертвами салемских процессов [50]. Второй пес доводил девочек до исступления каждый раз, когда на них смотрел. Его застрелили.
По всей округе не заготавливали сено, не чинили изгороди, не убирали урожай. Сады пришли в запустение, запасы дров истощились. А между тем с океана подул прохладный ветер, ночами становилось свежо. Впереди маячили самые трудоемкие недели в году. Осень – время делать сидр, сушить, солить и консервировать припасы на зиму, собирать репу и яблоки, лущить кукурузу, потрошить туши. Непросто заниматься всем этим, когда семьи разделены, в перерывах между посещениями тюрьмы – муж Мэри Эсти, например, ездил к ней дважды в неделю пять месяцев подряд, – когда вам не хватает рабочих рук, после долгих дней в суде или когда вы должны уделять внимание околдованным (или колдующим) родственникам. (Еще труднее справляться с этим, находясь в заключении. Ближайший политический союзник Стаутона жаловался ему сразу после свержения Андроса: как же он будет управлять своей фермой, от которой зависит вся его семья, из тюрьмы?) Многие обнаружили себя на грани нищеты, распродав весь скот по сниженным ценам, чтобы поддержать заключенных родственников. Почти невозможно не пожалеть заместителя шерифа, который в конце года жаловался не только на усталость, но и на нужду. С марта он не занимался ничем, кроме ордеров, задержаний, посещений суда и перевозки ведьм из тюрьмы в тюрьму. Эти дела «съели все мое время и не дали возможности ничего заработать для поддержания моей бедной семьи» [51]. Он был разорен. (Массачусетс считал, что платить госслужащим необязательно.) Шериф умолял Фипса и Стаутона о помощи «этой тяжелой зимой, чтобы я и мои бедные дети не лишились пропитания и избежали смерти». У него не имелось возможности служить королю и стране, тем более он, воспитывавшийся как джентльмен, был «не слишком приспособлен для работы». Шериф округа Миддлсекс и надзиратель тюрьмы в Кембридже из собственного кармана платили за лошадей и кучеров, за дрова для тюрьмы, за охрану повозок и за констеблей, которые поднимали тревогу и преследовали подозреваемых. Они посвящали уйму времени заключенным, покупали им еду. Им не возмещали этих расходов. Джон Хиггинсон – младший, пасторский сын, служивший клерком в суде, оказался в долгах исключительно из-за расходов на свое появление на публике.
