Пэррис из первых рук знал, о каких пиках ярости говорил Мэзер. Пока Стаутон продвигался вперед, деревенский пастор выглядел человеком, который отлично понимает, что низвержение церкви начнется с его дома. Он выбрал стих 17: 14 из Откровения для проповеди 11 сентября. Оглядывая поле вершащейся битвы, он резко и не скупясь крал у Коттона Мэзера. Война, в которую они втянуты, уже давно была предсказана. Это война «дьявола и его пособников» против Христа и его последователей. Они – избранный народ; они победят. Осаждаемый не только нечистыми, но и сомневающимися, Пэррис буквально размазал скептиков: те, кто недоволен судом, не лучше «мятежных и ропщущих иудеев», которые восстали против Моисея, потому что сомневались, не лучше ли вернуться в Египет, чем умереть в пустыне [60]. Выступать против магистратов – значит принимать сторону дьявола. Эта речь была призывом и к единению, и к благочестию – пламенным и, без сомнений, вдохновляющим. Сразу после проповеди Пэррис поставил на голосование вопрос об исключении из церковной общины Марты Кори, которая в марте насмехалась над его племянницей и ее сверстницами, обзывая их «бедными, невменяемыми детьми». Голосовавшие поддержали предложение, однако не единогласно.
В ту среду Пэррис посетил Марту Кори в тюрьме в компании Натаниэля Патнэма и священников, двое из которых приходились дядями заколдованным девочкам. Кори спокойно поздоровалась, уже без того энтузиазма, с которым встречала их полгода назад, когда еще надеялась на просвещенность магистратов и пасторов. Но настроена она была не менее решительно. Пэррис, который стенографировал слушание дела ее мужа, нашел ее «очень упрямой, оправдывающей себя и обличающей всех, кто имеет отношение к ее справедливому изобличению и осуждению» [61]. Он предложил помолиться. Самопровозглашенную евангельскую женщину это не заинтересовало, и визитеры помолились сами. После чего Пэррис объявил своей огорченной прихожанке об «ужасном приговоре отречения от церкви», который отрезал ее от всех церковных привилегий и ожиданий и предоставлял ее душу Сатане – что, пожалуй, можно в сложившихся обстоятельствах считать излишним. Это было очень короткое посещение.
1 сентября, через три дня после того, как Уильям Баркер обнародовал жуткий план Сатаны сделать всех людей равными, судья Джон Ричардс женился в Бостоне. Несколько грубоватый Ричардс поселился в Массачусетсе относительно недавно, но уже добился большого успеха. В невесты он взял Энн Уинтроп, родную сестру Уэйта Стилла Уинтропа. Проводил церемонию Стаутон, присутствовал Сэмюэл Сьюэлл и, вероятно, еще двое судей; судостроитель Бартоломью Гедни был свойственником Уинтропа. Сестрой жены была миссис Джонатан Корвин[123]. В том факте, что не менее четырех судей по колдовским делам оказались в свойстве́ и вместе проводили этот четверг, не было совершенно ничего необычного [62]. Изначально узкое основание массачусетской политической силы к верхушке совсем истончалось. Одни и те же люди служили священниками и членами городских управлений, а самые крупные в колонии налогоплательщики, ее самые легендарные имена, занимали высшие государственные, судебные и религиозные посты. Принадлежавшие к крошечной кучке избранных, они стремились сохранить свою элитарность как раз с помощью таких союзов, как союз Ричардса с Уинтроп. Это был второй брак Ричардса. В первый раз он тоже женился на женщине с фамилией Уинтроп – на тете его нынешней невесты[124].
Те же переплетения происходили и в пасторских кругах. Жена салемского судебного писаря Стивена Сьюэлла, заботившаяся о Бетти Пэррис, была дочерью влиятельного консервативного кембриджского пастора, старого друга Мэзеров. Преподобные Нойес и Хейл были в свойстве́, как Хейл с Джоном Эмерсоном из Глостера, как Сэмюэл Пэррис с пастором Милтона. Духовенство как класс, как и суд, находилось где-то между понятиями «связаны тесными узами» и «состоят в родстве». Это было одновременно дружеское братство и семья[125]. Они делили постель, когда собирались на встречи. Они подкладывали покойных родственников друг другу в усыпальницы. Николас Нойес ощущал такую близость к семье старшего салемского пастора Джона Хиггинсона, что вторгался в их личные дела, почти не извиняясь.
