Мэзер утверждал, что не удивится, если колдовство распространится еще дальше, чем подозревалось – вряд ли он походил на человека, желавшего потушить пожар. В своем сочинении он придал лоска экспертам, собственной проповеди от 4 августа и знаменитому делу тридцатилетней давности в Англии, схожему с салемским, за исключением, возможно, воспламенившейся жабы. Он не просто так выбрал этот случай: обвинение там строилось на призрачном свидетельстве. Только во второй части своей книги Мэзер с энтузиазмом принимается за дело, которое, как он уверяет, описал потому, что ему это поручили, – такое же лукавство, как удивленное вступительное мурлыканье Стаутона. Мэзер либо получил меньше документов, чем рассчитывал, либо нашел в них меньше того, что подходило под его повествовательные нужды. Порой кажется, что он разукрашивает судебные отчеты узорами, которых нет в сохранившихся бумагах: запах серы; льющиеся рекой деньги; уголок материи, оторванный от невидимого привидения; булавки, которые судьи лично вытаскивали из тел девочек. В остальном он придерживался имевшихся у него показаний, при этом определенно над ними поколдовав. В «Чудесах» нет ни помилования Нёрс, ни петиции Эсти, ни выступления свидетеля в защиту Элизабет Хау. Зато автор вставил туда все истории о призраках, нужные для ублажения публики, постоянно напоминая, что полеты и договоры играли при вынесении приговора исключительно второстепенную роль.
Он выражал пылкую надежду, что некоторые из обвиненных окажутся невиновны. Они заслуживают «самой сострадательной нашей жалости, если не будет убедительно доказано, что они ее недостойны» [41]. Это было лукавством. Через шестнадцать страниц он пишет о Джордже Берроузе: «Как бы я был счастлив не знать имени этого человека». Самые его инициалы вызывали у Мэзера отвращение (только Берроуз оставался настолько могущественным магом, что его имя нельзя было произносить). Он играл крайне важную роль в этой истории, был ее ключевым элементом и идейным вдохновителем. Дальше автор признает: правительство в особом порядке просило его включить данный случай в книгу – возможно, так и было на самом деле. Разворот на 180 °, продемонстрированный в описании дела Берроуза, – ничто в сравнении со всей остальной книгой. Раньше Мэзер осуждал испытание касанием и дурной глаз, а также отвергал призрачные свидетельства и призывал к крайней осторожности в суждениях. В «Чудесах» же он предполагает, что прикосновение руки, визуальные эффекты, полеты на палках и тающие на глазах договоры – часть богохульной имитации Христа дьяволом! Как же изощренно насмехается зверь над церковными таинствами!
Выполнив свои обязательства, Мэзер вставляет в свое сочинение еще несколько «неповторимых диковин» [42]. Тут как тут краткое описание шведских событий, предтеча событий новоанглийских. Рыжая борода и длинные носки с подвязками, принадлежащие дьяволу, не поехали через океан. Остались дома и сатанинские гульбища с плясками. Самые примечательные абзацы Мэзер типографически выделил. Жирным шрифтом набрано все, что вызывает прямые ассоциации с Салемом. Так что слова «страждущие дети», «порезанный палец», «заколдованные инструменты», «свободные признания», «пыталась, но не смогла убить судей» сразу же бросаются в глаза. Еще он включил сюда недавнюю шведскую историю про маленькую девочку, которая призналась в колдовстве, любимицу семьи Мэзер, и письмо Томаса Патнэма об обвинении Джайлса Кори в убийстве[142]. Мэзер утверждал, что работал над этой книгой как ни над одной другой. Если так, то обещанного Стаутону шедевра не вышло: текст сумбурный, неудобочитаемый, местами отчаянно бессвязный и, конечно, с ошибками. Но как добиться большего, когда Сатана не дремлет, играет с ними и вбрасывает в процесс фальшивки? Дьявол сгорает от зависти к мудрости новоанглийских магистратов. Дьявол лопается от злости из-за их нового замечательного правительства. Призрачное свидетельство, может, и недостаточная улика для обвинения, но пренебрегать им тоже нельзя.
