Можно предположить, что это было мучительно для человека, который пасовал перед критикой и плохо переносил одиночество. Это был акт публичного раскаяния, которого, он знал, Стаутон по меньшей мере не одобрит. Главный судья после этого стал относиться к нему с пренебрежением. Очевидно, он считал, что в извинениях нет необходимости и вполне достаточно указа о проведении поста. В свое время, осуждая администрацию Андроса, Стаутон указывал на необоснованные, вводящие в заблуждение юридические процедуры [36]. Оказавшись потом в немилости, он объявил себя «способным исправить ошибки предыдущего правительства» [37]. В 1697 году он не считал нужным возвращаться к беспорядочным конфликтам или юридическим промахам. В тот вечер Сьюэлл аккуратно переписал текст своей записки в дневник. В паре кварталов от него Мэзер за собственным столом беспокоился из-за «немилости Божьей» [38]. Может ли она «коснуться моей семьи из-за того, что я не проявил достаточного напора, чтобы остановить судей, когда неумолимая буря из невидимого мира атаковала страну?». Эта страница сочится чувством вины. На следующее утро он молился и получил божественные уверения, что возмездия не будет.
Другие тоже воспользовались постом, чтобы облегчить душу. Двенадцать салемских присяжных – в том числе несколько считавших Ребекку Нёрс невиновной, пока Стаутон не предложил им пересмотреть решение, – в тот день просили прощения у Бога и у тех, кого обидели. Больше они никогда не станут делать «таких вещей при таких обстоятельствах ни для кого на свете» [39]. Пытаясь оправдаться, они признали, что находились «под властью сильного и всеобщего заблуждения». Они принимали плохие решения. В их заявлении заметны легкие нотки упрека. Никто не постарался просветить их насчет этого запутанного дела; другие вместе с ними проливали невинную кровь. Коттон Мэзер в тот день проповедовал на тему конгрегации северной церкви и включил в проповедь приветствие магистратам и пасторам, пострадавшим за праведную службу. После этого с ним заговорил Роберт Калеф, бостонский торговец и констебль. Они уже какое-то время состояли в переписке. Мэзер определяет колдовство как контракт с дьяволом. А что, интересовался Калеф, является его источником? Мэзер, безусловно, знал, что Калеф внес залог за Томаса Мола. Но он не мог себе даже представить, каких бед еще натерпится от этого несносного сорокавосьмилетнего торговца шерстью из Бостона.
В 1693 году Калеф начал работать над книгой «Еще больше чудес невидимого мира», само название которой уже было провокацией. Закончил он ее в 1697 году, а напечатал позже, в Лондоне. Раньше Калеф уже распространял непристойный листок, где Мэзер обвинялся в попытке устроить новый Салем – тем, как обращался с семнадцатилетней Маргарет Рул, сообщившей о пропавших бумагах Мэзера. Калеф предполагал, что оба Мэзера обесчестили девушку. Они ничего такого не делали, убеждал его Мэзер. Он не спрашивал, сколько ведьм набросились на Маргарет. Он подчеркивал, что она
Непосредственные баталии велись не с совестью, а с честью: обычно было легче договориться, чем добиться оплаты по счетам. Когда Джордж Корвин умер снежным весенним днем 1696 года, Филип Инглиш, очевидно, пригрозил украсть его тело [41]. Он его вернет, ревел бывший беглец, только в обмен на часть поместья стоимостью полторы тысячи фунтов, конфискованного покойным шерифом[155]. Вид собственной коровы с обрезанным хвостом, разгуливавшей по участку Корвина, приводил Инглиша в бешенство. Его много раз потом вызывали в суд за неуплату церковного налога (и в конце концов он оказался из-за этого в тюрьме) и за подрыв авторитета членов салемского правления (куда его самого избрали за несколько недель до обвинения). Он называл пасторов и судей грабителями. Он отказывался молиться в молельне, «зараженной» пуританами. Салемская церковь была «церковью дьявола». Он продолжал поносить духовенство и в 1722 году, когда суд вынес ему обвинение за то, что он назвал Николаса Нойеса – уже двадцать один год как лежавшего в могиле – убийцей. По семейной легенде, на смертном одре Инглиш проклинал Хэторна.
