Когда «Магналия» вышла из печати, пастор из Беверли Джон Хейл выпустил совершенно иной рассказ о процессах. Он пять лет ждал, что кто-нибудь еще попробует разобраться в этом эпизоде. Никто этого не сделал. Хейл, пусть и не замечавший воровства в собственном доме, был на редкость хорошо квалифицирован для подобной задачи. Он видел изначальное смятенное состояние девочек. Он провел бесчисленные часы в зале суда, на слушаниях и казнях, рядом с Пэррисом и Нойесом, и пользовался их доверием. Он свидетельствовал против трех женщин. Теперь же он просто старался как-то примирить непреложную правду о гибели невинных с убеждением о справедливых действиях судей. «Но такова была тьма, – причитал он, – муки и плач заколдованных, и власть более ранних прецедентов, что мы двигались как в тумане и не могли разглядеть пути» [48]. Он отчаянно пытался избавиться от чувства вины – нужно больше делать для облегчения участи тех, чьи поместья и репутации лежат в руинах, – и установить необходимые безопасные способы обнаружения колдовства. Он ближе всех подошел к признанию ошибок, однако его бросало из стороны в сторону. Скорее всего, они оказались слишком яростными в своих обвинениях, но и в будущем не должны быть чересчур снисходительными. Хейл намекает, что у него имелись «особые причины» обратиться к этой теме, пока он жив: может, он уже осознал, что осудил одну женщину, приняв ее за другую; может, и нет. Он основывался на тех же соображениях, что и Мэзер, за исключением индейцев, политической повестки и личной обиды. Хейл признал одну вещь, которую никому из нас не было бы легко признать: события 1692 года заставили его «более тщательно рассмотреть и поставить под вопрос принципы, сформированные в течение всей жизни, и продолжать ставить их под вопрос, и отвергнуть многие из них». Он неловко прокрадывается мимо наполовину высказанной мысли: скорее вера в колдовство, чем сами ведьмы, взбаламутили Салем.
Кризисы порождают два типа мемуаров: «я не виноват, меня там не было» и «если бы меня там не было, все сложилось бы намного хуже». Салем получил только первый вариант. Герои себя не раскрывали. Джон Хиггинсон, старший пастор города, написал предисловие к труду Хейла, в котором тоже указывал на Сатану. Двадцать человек встретили «трагический конец» [49]. Некоторые из них, возможно, невиновны. Некоторые из тех, кто избежал суда, возможно, виновны. Он признавал сомнительность судебных действий, несмотря на абсолютную безгрешность судей и присяжных. Позднее он полностью отмежевался от процессов. «Я мало на что влиял, – писал он, ссылаясь на возраст (ему тогда было семьдесят шесть), – и не имел возможностей (ни физических, ни умственных) разбираться в происходящем и судить о нем». Хиггинсон ни против кого не свидетельствовал, но был лично вовлечен в процесс. Он проводил в зале суда молитвы. Он знал каждую деталь каждого заседания. Его сын много дней записывал показания, а дочь провела часть 1692 года в заключении. Записи Хейла – смелое высказывание на опасную тему, которое он решил не публиковать при жизни. Однозначно по задумке автора, «Скромное исследование природы колдовства» увидело свет только в 1702 году, через год после смерти Стаутона.
Примечательно мало следов неодобрения сохранилось среди властей или относительно их действий[158]. Родители все так же посылали детей учиться к преподобному Нойесу. Коттон Мэзер читал надгробную проповедь на похоронах Муди спустя пять лет после того, как Муди помог бежать Инглишам. Сьюэлл в 1697 году посвятил апокалиптический трактат Стаутону, который, в свою очередь, посвятит себя отпору набегам индейцев и разрушению планов французов. Ставший главным судьей (снова), советником и вице-губернатором, Стаутон еще несколько лет служил верховным главнокомандующим вооруженными силами колонии, а также исполнял обязанности судьи по делам судоходства. Чтобы его заменить, потребовалось бы несколько человек. Сьюэлл находился у его постели 4 июля 1701 года. «Молись за меня!» – были последние слова шестидесятидевятилетнего судьи к своему старому верному коллеге [51]. Он протянул руку, когда его гость уходил, и Сьюэлл ее поцеловал. Через три дня Стаутон умер. Уиллард читал надгробную проповедь, в которой, возможно, слишком долго говорил о нежелании усопшего покаяться. Порой даже лучшие из людей дразнят Бога, заметил он, так что «хоть Бог и любит их самих, все равно не одобряет поступков, которые они творят» [52].
