Через два дня после визита Сьюэлла Стаутон закончил свое завещание. Начиналось оно стандартно: «Нижайше прошу о прощении и верю в прощение всех моих грехов, больших и малых, в сердце и в жизни» [53]. Этот документ – образец просвещенной щедрости: если судить человека по его последним желаниям, Стаутон был так же сострадателен, как и методичен. Он никого не забыл, от своей экономки и швейцара у дверей совета до Гарвардского колледжа, которому оставил землю, четырехэтажное здание и стипендиальный фонд. Он поддержал одного бедствовавшего и достойного стипендиата. Он пожелал, чтобы несколько комнат Стаутон-Холла были всегда зарезервированы для студентов-индейцев, причем бесплатно. Вместе с тем он выделил отдельные средства на образование индейцев. Большую сумму Стаутон завещал школе Дорчестера, большой земельный участок – милтонским бедным. Целое столетие он оставался самым крупным меценатом Гарвардского колледжа[159].
А Мэзер и Мол продолжали свою битву: Мэзер возлагал ответственность за войну с индейцами на квакеров, Мол – ответственность за колдовской кризис на «Чудеса», эту «массу темной, запутанной, эфемерной материи» [54]. Туча никак не рассеивалась, требования возмещения ущерба и восстановления репутаций множились. Как обычно, делалось различие между «ошибками и оплошностями» в процессах и «старанием и добросовестными устремлениями почтенных судей», как выразилась группа просителей, обратившихся за помощью [55]. (Священники подавали петиции за осужденных, хотя среди подписантов не оказалось ни одного салемского пастора – ни из города, ни из деревни.) На этой земле лежало проклятие. Там, где недавно ведьмы были объяснением недовольства Бога, теперь таким объяснением стало бездарное отправление правосудия. Как предупреждал Брэттл, непросто освободиться от чувства вины. Рана гноится, а воспоминания об оскорблении наносят больше вреда, чем само оскорбление, – 1692 год доказал это со всей очевидностью.
Через двенадцать лет после того, как Энн Фостер, ее дочка и внучка показывали друг на друга пальцем, Майкл Уигглсворт, священнослужитель из Молдена семидесяти трех лет, человек щепетильный и чувствительный, написал Инкризу Мэзеру о своих опасениях[160]. Этот престарелый политик когда-то учил Сьюэлла и обоих Мэзеров. Как очень часто случается, желание справедливости выросло из ощущения несправедливости. В тот год фермам Новой Англии угрожала засуха, и Уигглсворт боялся, что «у Господа с нами спорная ситуация – насчет наших действий во времена колдовства» [56]. Судьи были обмануты дьяволом или «дьявольскими уловками». Они пролили невинную кровь, за которую так и не взяли на себя ответственность. Он понимает, что это запретный вопрос, но выбора нет. Особенно его возмущает разграбление угодий, такого никогда не бывало при расследовании предыдущих дел о колдовстве. (Не то чтобы до 1692 года встречалось много состоятельных ведьм[161].) Неспособность выплатить достойные компенсации семьям осужденных в «предполагаемом колдовстве» усугубляла стыд; проклятие не будет снято, пока суд не загладит свою вину. Он торопил Мэзера разобраться с ситуацией. (Пятью годами позже Филип Инглиш и еще двадцать человек все еще громко требовали компенсаций, при этом не забывая уважительно кивать в сторону судей. Инглиш подал иск о возмещении без малого тысячи двухсот фунтов. В 1718 году он получит триста.) Ни один судья не выступил с заявлением, как предлагал Уигглсворт. А тот единственный, кто это сделал, довольно скоро пожалел о своей смелости: когда в 1720 году Сэмюэл Сьюэлл увидел, что пишется в книгах по истории, он пришел в ужас [57]. Его унизительное признание сохранится в памяти потомков!
