Тронный зал был полон юных леди в белых платьях, которых сопровождающие их дамы и дворцовые служащие отводили в надлежащие места. Вероника Селвин была просто счастлива, что ее платье оказалось шелковым и почти невесомым. Она и представить себе не могла, как королева Елизавета терпела это: сидеть в ловушке огромного золотого кресла под весом парчи, жемчугов и короны искусной работы. Лицо нового короля, который сидел рядом с ней, было пунцовым, а волосы, выглядывающие из-под короны, стали темными от пота. Все говорили, что он застенчив, этот юноша, который даже не думал, что станет королем, но сидящая по соседству Елизавета излучала очарование и уверенность. Если жара и беспокоила ее, она не подавала виду. Она улыбалась и кивала каждой дебютантке, впервые показавшейся на балу, как будто в ее распоряжении было все время мира.
Вероника не разделяла ее терпения. Она хотела бы быть сейчас в Свитбрайаре одетой в костюм для верховой езды, считающей скот или беседующей с управляющими фермами. Шлейф ее платья запутывался каждый раз, когда она поворачивалась, из-за чего постоянно возникало желание оторвать его. Как и подобало, у нее в волосах было три роскошных пера. Кроме того, она носила с собой веер, чего никогда раньше не делала и – она дала слово – больше никогда делать не будет. Доставшееся по наследству жемчужное ожерелье – украшение, которое привело в восторг ее портниху – было четырежды обвито вокруг ее шеи. Можно было сделать еще один виток, и оно все еще будет достаточно длинным, чтобы спуститься до талии.
Лорд-камергер трижды со звоном ударил серебряной булавой о пол, провозглашая официальные представления. Три звона на каждое имя. Девушки, держа спину ровно и опустив глаза, по очереди присели в реверансе перед членами королевской семьи. Вероника была избавлена от уроков миссис Вакани, которая учила реверансу «колено за колено» всех девушек, которые приступили к занятиям за несколько недель до самого события.
– Дорогая, я думаю, ты справишься с реверансом самостоятельно, – с иронией сказал папа́. Они были в конюшне в Свитбрайаре, самом любимом месте в мире, в окружении лошадей, пони и собак. – Просто поставь одно колено за другое и присядь.
– А меня вообще нужно представлять? – спросила Вероника. – Это же старомодно!
– Вероника, это так. Но я пытаюсь наладить отношения.
– Ты имеешь в виду, что дедушка Селвин хочет, чтобы я это сделала.
– Боюсь, что да. Ты приносишь эту жертву, чтобы я мог наслаждаться покоем, – сказал он, легонько ткнув в нее пальцем.
Вероника рассмеялась и увернулась от него.
– Для тебя, папа́, я готова на что угодно. Даже на тронный зал!
– Спасибо, душа моя. – Он переставил трость, чтобы приложить руку к сердцу и поклониться ей. – Я в долгу перед тобой.
– Хотя это действительно глупо. Я имею в виду, что приближается война…
– Войны может и не быть.
– Филипп думает, что будет.
– Филипп – смышленый молодой человек. Надеюсь, он ошибается.
Вероника тоже надеялась на это. Она не могла вынести мысли о том, что ее брат, тихий, талантливый Томас, отправится на битву. Другое дело Филипп. Он находил мысль о войне захватывающей. Он не понимал, сколько страданий до сих пор приносили папа́ раны, полученные в битве при Белло Вуд[68]. Для Филиппа Давид с солдатской выправкой и высоко поднятой головой, опирающийся на палку из слоновой кости, был романтическим героем. Филипп полагал, что отдать ногу за страну означает быть покрытым славой. Он понятия не имел о боли, которая омрачала отцу ночной сон, и о том, сколько раз им приходилось вызывать доктора, когда страдания становились невыносимыми. Никто не должен страдать…
Глухой стук булавы вывел Веронику из задумчивости. Один, два, три раза со звоном ударили по полу, и лорд-камергер голосом еще более скучающим, чем чувствовала себя Вероника, провозгласил:
– Достопочтенная Вероника Селвин.
Наступила ее очередь.
Она справилась довольно хорошо: не наступила на длинную юбку, а шлейф, как и полагалось, послушно тянулся за ней. Вероника завела одно колено за другое – руки ее при этом были опущены – и сделала реверанс сначала перед королевой Елизаветой, а затем перед королем Георгом. Елизавета приятно улыбнулась ей и кивнула – как и всем остальным девушкам. Георг – бедный Георг, который, как поговаривали, боялся публичных выступлений и даже появляться на публике, – не отрываясь смотрел куда-то выше головы Вероники. Когда она распрямилась, то увидела каплю пота, стекающую у короля со лба по носу, и посочувствовала ему. Должно быть, это щекотно до невозможности!
Вероника как раз отступала в сторону, как ее учили, когда вперед шагнул чопорный мужчина со светлыми усами. Лорд-камергер произнес длинную цепочку немецких имен, из которых Вероника уловила только «фон Риббентроп». Она гораздо лучше понимала по-французски. Его Величество Георг VI поднялся, чтобы лично приветствовать почетного гостя.
Фон Риббентроп застыл на месте и щелкнул каблуками. Затем в шокирующем жесте вскинул правую руку, едва не ударив короля в грудь, так что тот инстинктивно отшатнулся.
