Пять утра в деревне самое благословенное. Воздух пропитан первозданной чистотой и свежестью, на траве лежит седина измороси. Белое облако тумана, сонно застывшее над землей, вздрагивает при первых лучах солнца, худеет, превращается в белые нити и, наконец, совсем пропадает. Трава приветливо искрится, весь мир умыт и свеж. У соседей вовсю кричат петухи, лишь наш Андрюша лежит на свежем сене в курятнике и видит свои петушиные сны.
Выйдя из дома с подойником в руках, я с наслажденим вдохнула утренний воздух и неспеша пошла в коровник, вслушиваясь в шорох влажной травы.
Варька, корова моя, недовольно скосила на меня удивленный глаз – ты ли, мол, явилась?
«Привет, моя хорошая, – поздоровалась я с коровой, провела ладонью по ее гладкошёрстной коже. – Живая еще, значит». Варька мотнула рогатой головой, – жива, мол, да.
Я поставила деревянный табурет, села. Промыла вымя коровы, смазала жиром. Варька терпеливо стояла не шелохнувшись. Я потянула за вымя, руки давно забыли эти движения, и потому в ведро скатилась тонюсенькая, прерывистая струйка молока. Корова повернула на меня голову и недовольно промыкала. Да, именно «промыкала», а не промычала. Знаю, что она хотела сказать. Ты, мол, Глашка, совсем разучилась с выменем обращаться, чего ты там оттягиваешь? Лучше бы твоя мама пришла.
Я кряхтела, сопела, старательно тянула за вымя. Пальцы быстро устали и заныли. Корова тоже устала, начала перебирать ногами и все чаще недовольно мыкать.
«Сейчас, потерпи немного. Я же столько лет тебя не доила, прояви хоть капельку понимания», – взмолилась я.
Корова вздохнула, давай, мол, заканчивай уже.
Когда я, наконец, встала и разогнула спину, довольная тем, что выполнила дойку до конца, вдруг услышала, как заорал петух Андрюша. Проснулся, зараза. Опять кричит всему свету, что он проспал.
Солнце уже оторвалось от гор и вовсю улыбалось земле. По улице нестройной вереницей тянулся скот. Это что же? Я до семи утра тут корячилась?
Поставив ведро на табурет, я быстренько открыла заднюю калитку, предназначенную для скота, и Варька чуть ли не бегом побежала на улицу. Конечно, устала здесь со мной возиться.
Позади скота ехал Прохор на коне. Прямо перед ним еле-еле тащился здоровенный бык – «пороз». «Порозом» называют быка – осеменителя. Прошка взмахнул недоуздком и слегка поддел нерасторопную скотину.
«Давай, шевелись, падла», – беззлобно выкрикнул он. Бык ускорил шаг, но ненадолго, и чуть отбежав от Прошкиного коня, снова потащился тяжело и лениво. По всей видимости, он давно не боялся пастуха.
Увидев меня, Прошка махнул рукой. Я на автомате помахала ему в ответ.
Так вот, от кого Дунька услышала: "дай пожить спокойно, падла", – вот, кто был в коровнике у Светки в тот злополучный вечер.
Получается, Прошка много лет смотрел, как мучится его сестра, в какой-то момент ему это надоело, и он решил, что пора что-то предпринимать?
Да нет, не может быть, чтобы Прошка… Мне даже думать об этом стало страшно.
– Теть Глаш! Теть Глаш! Вас бабуля зовет.
На завалинке за распахнутым настежь окном стоял Васенька Кантимиров, сын покойной Светки.
– Что-то случилось? – спросила я у него.
– Да нет, – Васька дернул худенькими плечами. – Чай вроде пить зовет.
Темная, густая шевелюра мальчишки падала ему на глаза. Стройный, правильно сложенный Васька то и дело швыркал тонким, красивым носом. На щечках обозначались очаровательные ямочки. Особенно во внешности Васи выделялись яркие зеленые глаза, ну чисто ведьминские! И в кого ты такой не по-деревенски красивый уродился? Светка была пышнотелой, светловолосой и голубоглазой, Костя худой, темнолицый и кареглазый. Может, в деда какого?
– Беги, скажи бабуле, что скоро приду.
Васька спрыгнул с завалинки и был таков.
Когда я пришла, Наталья Степановна была в палисаднике. В руках она держала пятилитровую лейку. Струи воды падали на разросшиеся кусты моркови, редиски, катились по стеблям и маленькими лужами замирали на покрытой сухой корочкой земле. Медленно впитываясь в нее, оставляли темные пятна. Завидев меня, Наталья Степановна приветливо улыбнулась.
– Здравствуй, Глаша. Зелень-то чуть не проворонила. Уж не помню, когда последний раз поливала. – Опустошив лейку, она потрясла ей, высвобождая носик посудины от последних капель, и направилась к колодцу. – Совсем память никуда не годится.
Я подошла к колодцу и бросила взгляд на пустую алюминиевую ёмкость, стоявшую тут же. Обычно эту ёмкость наполняли загодя, чтобы вода на солнце успела прогреться, однако сейчас она была пуста. На порыжевшем от сухости дне лежали какие-то камешки, соринки. Рядом с колодцем стояло и ведро, на ручке которого болталась веревка. На ведре виднелись капельки воды , и я поняла, что женщина поливала зелень студёной водой прямиком из колодца.
Взявшись за ведро, женщина кинула его в зев колодца, затем принялась крутить ручку. Ручка, издавая жалобный скрип, исполняла свою обязанность трудно и нехотя. С темного зева медленно поднималось ведерко.