– У меня есть доказательства, – соврала я.
– Правда? И какие же?
Петя основательно умывал лицо, шею. Сморкнулся. Я деликатно отвернулась и, глядя на его старый УАЗик, решительно сказала:
– Они будут, только мне нужна твоя помощь.
– То есть, у тебя нет доказательств? – издевательским тоном сказал он.
– Ну, смотри. Когда Наталья Степановна зашла в дом, то увидела, что Костя спит. Спит? После того как убил жену? Тебе не кажется это странным?
Петя вытерся своим марвеловским полотенцем, помолчал, глядя на меня, и лишь потом сказал:
– Да не особо. Может, у него нервы как стальные канаты. Убил и спать лег.
– Хорошо. – терпеливо согласилась я с участковым, мне было нужно, чтоб он меня выслушал. – Пусть у Кости, как ты сказал, вместо нервов – канаты. Но, может быть, просто он не знал, что его жену убивают? Может же быть такое, Петя?
Петя поморщился.
– Глаш, прекращай, все же ясно как день.
– Ну послушай, прошу! Каждый вечер под кантимировский бугор наши мужики ведут на пастбище своих коней, так?
– Ну так, – нехотя согласился Петя.
– А кто это делает чаще всех?
– Кто?
– Ну подумай, Петь, кто из нас мент, в конце концов? – воскликнула я.
– Я – мент. Но при чем здесь кони и Светка?
На лице мужчины лежала растерянность. Надо же! Петя казался мне умнее.
– Пастух. Пастух каждый вечер отпускает своего коня пастись, а значит, он каждый вечер проходит мимо Светкиного двора, – четко проговорила я, не спуская глаз с Петиного лица.
Наконец, его лицо просветлело.
– Постой! Ты хочешь сказать, что Прошка ее убил?
– Ну наконец-то! Прошка очень любит свою сестру. Нинка постоянно жаловалась ему на Витю, что тот ей изменял со Светкой. Вот Прошке и надоело это! Вечером, возвращаясь домой, он увидел, что Светка доит корову. Там же свет у них горит. Зашел через заднюю калитку и утопил ее. Но перед этим он сказал ей: «Дай пожить спокойно, падла». Эти слова услышала Дунька, которая в тот вечер была рядом. Она пыталась сообщить тебе тогда, возле магазина, помнишь?
Петины глаза встревожились, он нервно пожевал губами.
– Дунька была в тот вечер возле кантимировского двора? Она сама это сказала? Что еще она сказала?
– Ничего! – Я развела руками. – Только вот эти слова.
– Хм, интересно получается и весьма складно. – Петя поиграл полотенцем, сосредоточенно задумавшись. Потом посмотрел на меня и сказал: – значит, это не Костя ее убил?
– Конечно, нет! Зачем ему?
– Ну да, ну да…
Петя помялся, зачем-то стал озираться по сторонам.
– Вот что, Глаша. Ты пока никому не говори про это. Надо Прошку брать.
От радости я чуть ли не расцеловала участкового.
– А у меня уже есть план!..
Выложив ему план действий, я замерла, боясь, что он передумает. Но Петя покивал головой и согласился:
– Ладно, давай попробуем. Идея интересная, у меня-то есть такие полномочия, – Он покрутил головой, смачно хрустнув шеей.
Мы условились встретиться в девять вечера у двора моей покойной подруги.
Вечером я пошла к Орловым, по пути придумывая, что сказать тете Тане, чтобы она отпустила свою дочь Дуньку со мной.
Тетя Таня недоверчиво смотрела на меня, пока я несла чушь про то, что Дуньке для нормальной адаптации нужно общение, потому я заберу ее к себе в гости, а вечером приведу домой.
– Да бог с тобой, Глашка! – заохала тетя Таня, – Ну куда ей, како общение? Врачи уже давно сказали: слабоумная она, неизлечимый случай.
– Ничего! Пусть прогуляется! Она потому от тебя сбегает, тетя Таня, потому что ей общения не хватает.
– Ой не знай, не знай! – тетя Таня замахала руками, загремела кастрюлями, словно собралась ревизию сделать.
– Правда, теть Тань. Приведу ее в целости и сохранности. Сама!
В общем, отпустила. Я взяла Дуню за руку, девчушка развеселилась, запрыгала.
– Сама, сама, сама! – закричала она.
Мы вышли с ней из дому и пошли по улице. Возле кантимировского двора Дунька вдруг помрачнела, что-то забубнила себе под нос. Что именно, – разобрать было невозможно.
Петя явился при полном параде. Даже пистолет висел сбоку. Я знала, через некоторое время на бугре появится Прохор Крохин. Он каждый вечер ведет на пастбище коня, и каждый вечер возвращается этой дорогой. Ждали мы недолго. Через минут пять из-под бугра послышался свист. Прохор шел, как обычно, насвистывая себе под нос любимую мелодию. Увидев нас, он остановился на мгновение, затем продолжил путь. Дунька стояла, опустив голову, и сосредоточенно ковыряла в носу. Я мягко взяла ее за подбородок, показала пальцем на приближающегося Прошку, и громко, так чтобы пастух услышал, сказала:
– Погляди, кто идет! – Дунька послушно подняла глаза. – Что он говорил в тот вечер?
Я замерла, боясь, что мой прием не сработает, и мысленно стала умолять: «Скажи, прошу тебя, умоляю!». И Дунька, дернувшись, словно испуганный конь, закачалась на месте из стороны в сторону, злобно прошипела:
– Дай пожить спокойно, падла!
Было уже почти темно, но даже в этой темноте чувствовалось, что Прохор напрягся.
Петя напустил на себя всю полицейскую серьезность и торжественно и строго сказал: