Феликс проснулся поздним, темным и мрачным, октябрьским утром.
В дверях снова стоял Григорий, но на этот раз, как и положено, при полном параде и с подносом в руках. Однако на его лице читалось беспокойство, а губа едва заметно подергивалась, словно ему не терпелось что-то сообщить.
– Что случилось, Григорий? – спросил Феликс, садясь в постели.
– Ох, ваше сиятельство, и правда случилось! Новая лево-рюция, Ленин с энтим… как его… Троцким власть взяли. По всему городу разбойники в черной коже на автомобилях раскатывают да матросы с пулеметами. Окружной суд сожгли, банк разграбили. У Энгельгардтов уже особняк разнесли.
«Надо же, маменька как чувствовала!» – подумал Феликс.
– Завтракать не буду! – сказал он слуге.
– Ну хоть кофий выпейте, ваше сиятельство! Как же так, совсем без завтрака!
– Ладно, кофе выпью, чтобы тебя не расстраивать.
Феликс залпом выпил кофе, поднялся, подошел к окну и отдернул тяжелую штору.
На улице были те петербургские сумерки, что царят в этом городе больше полугода, – не поймешь, то ли утро, то ли вечер, то ли поздняя осень, то ли ранняя весна. По тротуару шли несколько расхристанных дезертиров с винтовками, между ними плелся старик в разорванной генеральской шинели с оторванными погонами. Он то и дело спотыкался, сбивался с дороги, и тогда один из дезертиров тыкал его в спину штыком, добавляя непечатное слово.
Лицо старого генерала было покрыто коростой грязи и крови. Приглядевшись, Феликс увидел, что на месте глаз у него зияют две кровоточащие раны, оттого он и спотыкается, оттого и идет не разбирая дороги.
Феликс охнул, бросился к комоду карельской березы, где хранился у него славный шестизарядный «веблей». Но когда он уже достал револьвер и хотел положить в карман халата, почувствовал на плече чью-то тяжелую и твердую руку. Резко обернувшись, он увидел Григория.
Князь изумленно поднял брови: старый слуга никогда не позволял себе дотронуться до хозяина.
– Видать, и ты свободу почувствовал? – проговорил Феликс раздраженно.
– Ваше сиятельство, не извольте обижать старика! – прохрипел Григорий. – Только положьте вы энтот револьвер! Ничего хорошего из этого не выйдет. Подумайте о маменьке вашей, о княгине, и об остальных… вы теперь за всех отвечаете!
Феликс опустил глаза, закусил губу.
Григорий прав… нельзя поддаваться минутному чувству. Нужно думать о близких, о домочадцах.
Утром, как обычно, позвонил муж, не бывший, а самый что ни на есть настоящий, и сказал, что его работа в Нижнем подходит к концу и скоро он появится дома, а то Надежда его небось потеряла. Надежда уверила Сан Саныча, что так оно и есть, и строго спросила, когда же он явится, сегодня или завтра?
