– Мусье, – сказал он мне после третьего бокала, – мусье, я вижу, вас что-то гложет. Не хочу спрашивать и ничего разузнавать, даже не пытайтесь отвечать. Я плохой философ, но пожил уже немало, поэтому могу кое-что посоветовать. Всматриваться в прошлое, хотеть в нем разобраться, найти ошибку, смысл или знак, – все это невозможно. Хуже того – это бесплодно. Прошлое неисправимо. Попытайтесь взглянуть в сторону горизонта, попробуйте, чем черт не шутит, сменить место обитания. Кстати, вы не хотите вернуться на родину? А, понимаю.
Тогда вот что: я думаю спустя неделю-другую отправиться в Москву. Да, да, именно. Вы там не бывали? А мне довелось. Совсем другой город, я вам сообщу больше, там – настоящая Россия, это не столица и не лифляндские губернии. Да и с точки зрения чисто коммерческой в Петербурге развелось слишком много конкурентов, а народ здешний чересчур доверчив, готов купить любую микстуру, лишь бы она стоила дешевле и обещала излечение от всего на свете. Недобросовестность, увы, побеждает, особенно среди необразованной клиентуры. Я так не могу, пробовал – не выходит. Нет, понимаете, удовлетворения от такого богатства, точь-в-точь как нас учат Евангелие и святые отцы.
Поэтому, видите ли, сам желаю последовать только что предложенному мною рецепту. Вот, я честен с вами. Да, дела мои не ахти. Я не умею и не люблю давать взятки, а вы знаете, здесь без этого сложно. Но признать поражение я не готов и оттого ищу перемен. Кое-что в запасе у меня осталось, но не хочется ждать, пока будет опустошена последняя копилка. Нет хуже преступления, чем умышленное бездействие. Итак, слушайте. Я имею от верных людей сведения, что в Москве с лекарскими и аптекарскими делами еще хуже, чем здесь, так не махнуть ли нам, сударь, туда вместе? Можно будет развернуться, принести пользу себе и другим. У меня уже почти все собрано, а вам-то и собирать нечего. Патент у вас есть, исхлопочите разрешение – и в путь?
Не скрою, мне было бы и лестно, и полезно ваше компаньонство. Вы опытнее меня и искуснее во владении здешним наречием. У вас же, если не ошибаюсь, фонды совсем на исходе? И никаких перспектив, даже, может быть, наоборот? В этом городе иностранцу нельзя выжить без влиятельных покровителей, и вряд ли удастся спастись, если у него есть высокопоставленные недруги. Решайтесь, сударь, это вовсе не так далеко, доберемся за месяц или даже быстрее, пока дороги не испортились.
Произошло так, что через пару недель после этого разговора я медленно трясся по московской дороге. Мой спутник и собеседник, орлеанский аптекарь, который важно именовал себя «мусье Жан Шаберт де Гардье», на самом деле звался Гастоном Петитом, и особого образования не имел. Хотя приобрел некоторые навыки траволечения у своего деда, тамошнего крестьянина, почитавшегося односельчанами, если верить его словам, за колдуна и конокрада. Латыни оборотистый фармацевт не знал, да и во французском был не слишком грамотен. Что касается истории его попадания в Россию, то увольте – уже в первые дни нашего знакомства он произвел на свет четыре взаимно противоречивые версии сего исторического события, от чего оставил меня в некотором недоумении и полном нежелании касаться этого запутанного предмета.
Предприимчивости же, как и нехитрой житейской мудрости, ему было не занимать. Он предлагал русским множество рецептов для выведения домашних насекомых и грызунов, разнообразные пудры и душистые воды, помады, румяна и белила, средства для ращения волос, масла для смазывания тела и металлических предметов – одни выводили прыщи, а другие предотвращали ржавчину. Также продавал порошки всех цветов и консистенций, обладавшие столь же широким спектром действия: от чистки посуды до головной боли. После, в Москве он освоил еще и производство благовонных свечей из сала, а особенным спросом у него пользовались всевозможные виды мыла – от самого грубого, казалось, сдиравшего кожу, до мягчайшего, ароматического, едва ощутимого. Забегая вперед, скажу, что дела у него шли неплохо, хотя в качестве компаньона я его довольно быстро разочаровал.
Итак, я ехал вглубь этой удивительной страны. Стояла стремительно убегавшая под треск утренних морозов осень, но меня она не пугала. Увы, мне по-прежнему не было покоя. Нет, я не мучился от ухабов, не страдал от расстройства пищеварения, свойственного изнеженному иностранцу, и мне не о чем, совершенно не о чем было жалеть, пусть все мои карьеры оборвались в одночасье: для слишком многих я стал человеком ненужным, а главное, неудобным. Я ни в чем не мог себя обвинить, но и это не приносило мне облегчения. Редеющие рощи медленно проплывали за окном кареты, и, неустанно вглядываясь в их бестрепетное спокойствие, я безуспешно пытался загасить горевшие в моем мозгу воспоминания, судил себя и почему-то не мог оправдать.
