Да, я старался исполнить свой долг и ни разу не пошел поперек собственной совести. И не участвовал ни в чем дурном, хотя уже несколько месяцев не мог заставить себя прийти к исповеди. Но, боже, как страшно, как отчаянно и безответно кричал в тот вечер его величество император всероссийский, царь Великия, Малые и Белыя Руси! Какая жестокая и быстрая колика скрутила его почти в одно мгновение, сразу во многих местах разорвав напряженные до предела внутренности! Да, часто невозможно поверить, когда на твоих глазах внезапно с треском раздирается ткань бытия и недавно пышущее жизнью тело моментально становится трупом. Но мне ли, в силу моей профессии и боевого опыта, было не знать, сколь тонка нить, отделяющая с виду здорового и полного сил человека от немедленной встречи с Всевышним.
Да, он не выказал мужества в критических обстоятельствах, да, он лишился трона по своей вине и да, он был плохим государем и уступил место лучшему. Но все равно я никак не мог не сострадать несчастному самодержцу. И в Тосно, и в Волочке, и в Торжке я по ночам слышал стоны смертельно больного, я заново переживал его мучительную и позорную агонию. Он корячился в углу всякой горницы, гнездился за печью, раскатисто катался по притолоке. Извивался и бил ногами в коричневых ботфортах. Ему было страшно и больно. Адски больно.
Коронация проходила торжественно и радостно, хоть не обошлось без хлопот – захворал наследник, его прибытия сначала несколько дней ждали в подмосковном дворце, а потом, после въезда в город, долго не показывали народу, береглись. Даже рождение не отметили толком – куда там, пришлось к тому же перенести кое-какие приемы, аудиенции. Ее величество разволновалась, писала кому-то отчаянные письма. Бегали слуги, ординарцы, напудренные камердинеры из галереи в галерею вели под руки доктора, он медленно опускал пальцы в таз с горячей водой, а затем долго и тщательно их вытирал. Но потом отпустила нелегкая, и тут уж развернулись всласть.
Колокола звонили радостным перекликом во время переездов по городу, процессии и депутации шли чинно, народ радостно выл, жадно толкался при виде летящих в толпу блестящих монет и кидал вверх шапки, столы ломились, жареные быки сочились сладким жиром, а винные фонтаны изобильно текли по наполовину отчищенным мостовым.
А что – все по закону и по обычаю. Праздник – и праздник редкий. Новая теперь на Руси царица!
Слава Богу, сомнения теперь окончательно рассеяны. Москвичи сердечно преданы трону, династии. Стоило приехать сюда, чтобы ощутить их радушие и сердечную теплоту чувств. Совсем не было неприятных вопросов: по какому чину поминать покойного императора, каковые указы прошлого царствования утверждены будут, а каковые наоборот? Никто ничего не вспоминал – что за прелесть! А речи-то, прямо заслушаешься! Главное, искренне, душевно, так только русские могут, вспомнить хотя бы архиепископа. Не все, впрочем, было понятно, слишком много этих, как они называются, славянизмов. И не спросишь – неприлично. Но каково чувство, какая страсть! – тут и без перевода ясно. Пришлось даже ограничивать – вон, старик хотел, чтобы она подписала манифест о титуловании себя Матерью Отечества. Пришлось облобызать и объяснить, что нет, невозможно, почтут за тщеславие. И в точку попала: все снова хором петь осанну благодетельнице, восхвалять ее скромность и благочестие.
Проще простого, а замечательно вышло. Дряхлеет он, конечно, а вот по-прежнему героичен и мудр, горазд на выдумки. Надо бы его подержать еще, сколько сил хватит.
Да, приходилось много времени проводить отдельно от Григория, но, как говорится, noblesse oblige. «Все-таки, все-таки мой народ меня любит. Любит… – то и дело повторяла она про себя. – И я буду ему самой лучшей правительницей, я докажу…» На мгновение, счастливое легкое мгновение все было забыто: и багровый мертвец, повязанный императорским шарфом, разжалованный и сгинувший, и другой император, пока живой, но уже много лет схороненный в толстостенном каземате. Из любых казематов, однако, можно выйти… Из любых ли?
Нет, прочь, сегодня нельзя об этом, сегодня день великий, триумфальный. Обед в Кремле, она одна, под тронным балдахином, по всем сторонам генералы, фельдмаршалы с полотенцами, чашами, важно дать каждому услужить, никого не обидеть. Блюда вносятся полковниками, ставятся на стол коленопреклоненным гофмаршалом и после того, как она к ним прикоснется, провожаются салютацией. Умри, фиглярствующая Европа, ты уже не умеешь любить своих государей. Ты не заслуживаешь счастья. Ты лжива, лицемерна и гнила. Ты ни во что не веришь.
