«…Всех верноподданных Мы в этот день искренно возбуждаем и увещеваем Нашим Императорским и Матерним словом, дабы без злопамятствия всего прешедшего, с телом покойного последнее учинили христианское прощание, и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы. Сие же бы нечаянное в смерти его Божие определение принимали за Промысл Его божественный, который Он судьбами своими неисповедимыми Нам, престолу Нашему и всему Отечеству строит путем, Его только святой воле известным».
Гвардеец развернулся и пригласил патрона следовать за ним. Не понимая, что делаю, я проскользнул следом. Следующая комната была ярко освещена, но почему-то я не помню лиц людей – их было четверо или пятеро, – что сгрудились у ее противоположного конца. Посредине на длинном столе черного дерева лежал человек в тех самых ботфортах. Парик съехал, закрывая лицо и знакомый мне по случайной встрече острый профиль. Мундир был в небольшом беспорядке, но явственных следов борьбы я не заметил. Я видел его сбоку и с расстояния нескольких шагов, поэтому не могу точно сказать о причинах смерти покойника: оправдать обвиняемых или уличить убийц. Хотя находился рядом с еще теплым трупом.
Здесь офицер, как будто только заметив меня, спросил лейб-медика: «А это кто, ваш ассистент? Вам он непременно нужен?» Доктор обернулся и внимательно на меня посмотрел, а потом, глядя гвардейцу в лицо, промолвил: «Да. Нужен. Непременно. Но, возможно, не прямо сейчас. А потом – обязательно. Соблаговолите распорядиться, чтобы за ним присмотрели».
Я снова слышу лязг штыков, кланяюсь патрону и делаю шаг назад. Меня опять ведут коридорами, оставляют в пустой комнате, спустя вечность туда ввозят тележку с едой, и от пережитого потрясения я вдруг начинаю обжираться, совсем как бывший император. И потом неожиданно засыпаю.
Помню, страшно болит голова, но меня неотступно будят, помогают подняться, я с трудом добираюсь до кареты, в которой уже сидит молчаливый патрон. Мы трогаемся с места, и я опять проваливаюсь в забытье, чтобы очнуться только у себя дома.
У меня в руках записка: «Вам лучше покинуть Петербург как можно скорее. И немедленно сожгите это письмо».
Ах ты, не доблестно как все вышло-то, не больно здорово и для всеобщего вспоминания маловыгодно! И поверить невмочь, и не поверить нельзя. Ноне уже радостно, что не я, разлюбезный, эту бумагу сочинить был затребован. Хочется, хочется взлететь повыше, ан слишком близко от престола – не всегда к большой выгоде, не гоните, кони, чересчур быстро.
Только получается теперь, что потрясению конец, наступает спокойствие и великая тишь. Ни войны, ни другой иной какой раскоряки. Значит, можно жить дальше, возвращаться, так сказать, к делам обыденным, что есть славно, скрывать не станем. Давно уж не было хороших негоций, а сейчас на них с большим одобрением смотреть станут, особенно если казне будет интерес пятиалтынный, тем паче двугривенный. А кого забыть надо – забудем, сие нам не сложно, никакого убытка, одно удовольствие.
И на похороны, как указано в манифесте, пойду, не постыжусь. Исполню, так сказать, высочайшее пожелание. Все, конец. А что тут скажешь, Василий Гаврилович? Что скажешь-то?!
Впрочем, думал мистер Уилсон, – как ни прискорбно таковое рассуждение, есть в случившемся и положительные стороны. И пора начинать смотреть вперед – упокой, Господи, душу покойного императора, но его уже с нами нет. Пролетел, пронесся, испарился. Новая же правительница покуда едва сидит на троне, поэтому продолжать старую войну или начинать новую вовсе не в ее интересах. Одна неудачная баталия – и такое начнется! Скорее всего, сейчас наступит мир, хотя бы на несколько лет. А мирная коммерция – пусть не такая доходная, зато спокойная, предсказуемая. И войны Россия со временем будет опять вести с ближними соседями: Польшей, Швецией и, очень хотелось бы, с Портой. Все это суть клиенты его величества короля Людовика. Так что полетят в версальский огород российские валуны да булыжники. Значит, отношения правительства ее величества с Британией, может быть, не сразу, но в разумной перспективе опять станут самыми добросердечными. Это есть, что называется, сила вещей – денежные потоки и торговля вершат политику не хуже многотысячных армий. А дворцовая интрига, наконец, заговор?.. Ну, если начистоту, то удачный заговор – это такая редкость, штучный товар! И даже вызывает некоторое уважение. Аккуратно организовали, нигде не оплошали, разыграли как по нотам. И ведь тоже не обошлось без чьих-то денежных вложений. Только государи по таким векселям никогда не платят.
