«Нет, – подумал Линдер, – он пока ничего не обнаружил, просто трус на ветке, высоко сидит, далеко глядит и трясется крупной дрожью. Испугался губернаторских рескриптов, значит. Это правильно – для таких они и писаны. Ну и хорошо, осмотрим. И рекомендации тоже дадим. Надеюсь, хоть обедом нас накормят господа суконщики. Горяченьким».
Пришло из Москвы известие, да такое, что лучше не знать. Или лучше все равно знать, сам ведь хотел, когда в обязанность вступал? Ах нелегкая моя судьбинушка, теперь и не сбежать никуда, государственной изменой пахнет. Значится, еще в феврале мануфактур-коллегией было указано, чтобы все управляющие представили точные сведения о болезнях среди работных людей. А что это у нас значит? Иной, и без того чистый, представил сразу, разгильдяи – с опозданием, а кому было что прятать, вообще промолчал, схоронился бесшумно и безгласно. Дескать, в нетях аз есмь навсегда и искать меня вовсе незачем.
И кто же у нас оказался самым злостным нарушителем? Большой суконный двор, и это когда от тех холстов душнопыльных и без всякой заразы помереть можно. Вот тебе и чуть не главная фабрика государева. Хороши управители казенные, тихони-притворщики, кандалы по вас плачут. Только в начале марта на них навалились: давайте список, аспиды! Отчего всполошились – тоже легко догадаться, видать, ходили уже по городу слухи нехорошие. Ну, они, вестимо, – список, а заодно рапортуют: месяц назад нас успешно инспектировал сам господин городской врач и с тех пор еще дважды наведывались господа из управления. Только никаких бумаг от этих визитов никто не видывал; опять же, знаем, как такие дела обмываются. В списке тоже насчет больных ни слова, сам читал.
Наконец полиция за дело взялась – кстати, почему у нас, кроме полиции, никто не работает? Или лучше – без полиции никто не работает? Не знаю, как сказать правильно. Ладно, приезжают они на Двор вместе с тем самым шебутным доктором, что в военном гошпитале бучу поднял, и еще кое-кого захватили по губернаторскому распоряжению, все бумаги враз подняли, перевернули – и о-па! У них за два месяца больше сотни смертей, а о том никому не ведомо. Поставили работников на упрос – говорят, так и так, приходила женщина к кому-то в гости на Рождество, из-за Яузы, больная совсем, в скором времени преставилась. Вызнали адрес, бросились туда: в доме никого нет, все уже с месяц как померли, но главное, дом-то этот – прямо рядом с тем самым пехотным госпиталем, напротив, через реку окнами смотрит. И опять полицейские – молодцы, уже под ночь выставили округ Суконного двора оцепление, чтобы ни один из голубчиков даже не думал…
Ну а дальше обыкновенные врачебные склоки – как лучше описать симптомы и какой напасти из латинских книг они точнее всего соответствуют? Консилиум, опять консилиум, но ни протокола от них, ни вывода. Обратно, в полном составе, на Двор для проведения дополнительного и решающего осмотра. А через два дня там еще с десяток трупов, все в темных пятнах размером с серебряный рубль, и опухоли в паху, под коленями, на шее, да под мышкой. И работники говорят: другая болезнь, быстрее помирать стали, иногда в несколько часов сгорают. Ну тогда они, соколики, наконец, пишут на губернаторское имя, дескать, заразная, зловредная, злокачественная и гнойная, и по ряду симптомов и признаков может напоминать… Но слова последнего произнесть не могут, боятся… А чего? Впрочем, если на духу, я бы на их месте тоже проявил некоторое опасение.
Однако насчет мер не сомневаются, и на том спасибо. Двор – закрыть, а всех работников под конвоем удалить за пределы первопрестольной. Тех, кто в городе проживает, тоже найти до кучи. Больных и здоровых разделить. Первых – в Угрешскую обитель, с хорошей охраной, остальных – на пустующую фабрику, и тоже под замок. Баб и мужиков разделить по артелям. Осматривать через день. Мертвых хоронить за городом, не раздевая и не омывая, могилы копать поглубже.
И вот все это – а ведь на то не одна неделя ушла – в одном-единственном письме на высочайшее имя. Проморгали, опять проморгали. Что делать? Головы сносить поздно, да московский полицмейстер здесь только что был по вызову из Царского, благосклонно принят и отпущен вовсояси, небось, еще в дороге. Но гложет сомнение, ох, язвит и томит совокупно. Боюсь, не справится старик-губернатор, хоть и велик был в годы оные, и как велик! Послать разве кого из столицы, да кто поедет? Самоубивство – грех страшный, не прощаемый. Значит, надобно на месте искать. Кто там у нас в Москве сидит из расторопных, кого можно государыне подсказать? Ах, ничего в голову не приходит, совсем ничего. Господи, помоги! И какой леший занес меня в эту горемычную комиссию?
