Странное узрел Еремка дело, странное и невиданное. Была по дороге из слободы да в сторону Двора изрядная пустошь. Место вроде для жизни не сильно пригодное, никому не нужное, хоть и не гиблое, но какое-то квелое, малорадостное. И не темно, а не весело, и не болото, а сыростью дует. Никто там не строился, не селился, и старался Еремка – да не он один – проходить то место побыстрее. И вот как-то на неделе, идучи то ли справа налево, то ли слева направо, по своей ли надобности, а может, по казенной, увидел там один воз, а затем и другой. Посреди разложенного скарба несколько густобородых, по-необычному одетых мужиков в надвинутых на уши выгнутых картузах споро и молча копали подклетную яму. А рядом – приметил Еремка – лежали бревна, копошилась на ветру пакля, дожидался своей очереди иной строительный материал.
Остановился удивленный Еремка, загляделся. Мужики же на него никакого внимания, даже не повернулся ни один. Только на руки поплевывают да копают. Чавкают лопаты, воздух секут, землю сыплют в разные стороны. И не успел опомниться Еремка, как яма-то почти готова, и вроде ровная, в четыре правильных угла. Редко видал он работу такую, разве что в кузне, но там-то народу немного нужно – сам кузнец да подмастерье, да помощник из малолеток: один тащит, другой придержит, а третий взмахнет. Здесь же было мужиков с десяток, не менее, и без всякого главного управлялись они споро и согласно – не понукал их никто, не прикрикивал, не махал палкою.
Тут пуще прежнего изумился Еремка: увидел, что из-за скарба небогатого, на поддонах дощатых от сырости сваленного, смотрят на него две женщины, по старинке, по глухой старинке одетые, с платками, туго на лбах повязанными, под подбородками стянутыми, в платьях темной тяжелой материи, с рукавами широкими, по самую пясть выпущенными. И еще один поймал взгляд, уже незнамо чей, жесткий взгляд, неприветливый. Сразу вспомнил о деле своем и о времени ни про что прозеванном, заторопился, почти побежал. Но все равно оглянулся: скрылись те женщины в стороне, а мужики уже по самую грудь стояли в яме, скоро одни картузы видны будут. Тут выскочили двое наверх, и ну разгребать набросанную землю, в два счета разровняли, легко будет бревна носить, удобно. Здесь еще раз удивился Еремка на прощание, как эти мужики разумно да без всякой команды работали, и беззвучно, словно все у них было загодя сговорено и расписано.
Только почему-то расхотелось Еремке через пустошь с той поры ходить – скажи пожалуйста, совсем полный наоборот. Отчего? Теперь-то там люди жили – не плешь, чай, болотная, незачем стало страшиться. Один раз не удержался, проскочил быстрым шагом и увидел, что домишек с полдюжины, низеньких, но чистых, аккуратных, вылезло там из-под земли в сроки скорые, словно грибы после летнего дождичка. Только были тамошние хозяева какие-то отдельные, не нашенские, к прохожим близко не выгребали, больше по задворкам своим чебутыхались, в особку стояли. Хоть и слышал Еремка, как звал там кто кого-то высоким женским голосом – по-русски звал. Откуда такой люд взялся? И сами они заговаривать ни с кем не желали, и Еремке охоты доброго утра им желать была одна маленькая чуточка.
Спустя какое малое время – тоже безо всякой надобности – вспомнил Еремка о новой слободке при отце Иннокентии, и спросил, что ж это могут быть за люди и откель появились они по нашему ближнему соседству. Поджал губы отец Иннокентий, вздохнул. Но не отругал, а спросил в ответ, слышал ли Еремка что о тех отступниках, кои прадеду нынешнего государя и святейшему московскому собору осмелились не подчиниться и книги вероучительные править не пожелали. Ах ты, поразился Еремка, так это они самые и есть, самосожженцы аспидные, беззаконного учения греховодники. Как же, учили его об них, чуть не сам отец Иннокентий и наставлял однова.
Говорил, что ни священников нет у них, ни обрядов христианских, что поразились они адовым соблазном, одних себя почитают истинными Евангелия послушателями, а остальным возглашают анафему, ни слова с православными не молвят, даже плевком не подарят. И еще – изъяснял уж один прихожанин, не помнит Еремка, из приказных ли, поповских, после трапезы воскресной: коли станет, к примеру, в кабаке, али в ряду торговом, кто сказки воровские тянуть, возвещать прилюдно непотребное о вере старой, якобы едино истинной, то сразу надобно искать околоточного, а то и наряд кликать солдатский, дабы вора с надлежащей поспешностью заарестовать и доставить в известное место, такими смутьянами ведающее. Поскольку сразу множество законов царских оный тать беспременно нарушил – среди них именное ее величества запрещение входа в город столичный первопрестольный и в нем пребывания.
