Короче говоря, на глазах открывалась золотая жила, и каких, с позволения сказать, размеров, в пол земного шара. При этом роста цен не предвиделось, ведь иными законами предписывалось строжайшее соблюдение расходов и неустанное наблюдение за денежным потоком, который предполагалось подпитывать всеми возможными средствами, включая, как доносили верные люди, даже заморские кредиты – кстати, не британские ли? – и чеканку легковесной медной монеты.
Господи, сколько лет он ждал, не мог дождаться, когда в этой стране что-нибудь сдвинется с места, и вот, наконец! Четкие, продуманные решения, понятные приоритеты, адекватные задачи, отмена древних и оттого наиболее дремучих установлений, причем самых вредных, мерзких. И главное, забегали-то, забегали-то как все. Фельдъегеря скачут, полицейские торопятся, гвардейцы маршируют, вытягивая носок. Хорошо, между прочим, идут, собаки, совсем как на континенте.
«Правда, – подумал здесь сэр Генри, – без особой радости в глазах маршируют-то, даже наоборот». Видел он давеча краем глаза одну такую колонну – ноги шарнирные, лица деревянные, взоры каменные. Ну ничего, здесь, в России, и не таких обламывали. Вон, царь Петр всю старую гвардию, когда бунтовать вздумала, на эшафот отправил – и ничего, только крепче сидеть стал. Теперь, конечно, время не то, головы сотнями уже не секут, да и покойная императрица, сказывают, вовсе этого не любила, даже если тайным образом. Мягчеют нравы почти на глазах, нежнее все стало, цивилизованнее. Разве что главных смутьянов – в ссылку за дальние реки или, коли почти никакой вины нет, то домой, в глухую усадьбу, без права выезда в губернские города и поступления на службу.
Кстати, от указа об освобождении благородного сословия от той самой службы тоже будет столько последствий, даже пока неявных, вот, кстати, совершенно замечательная штука, как ни посмотри. С одной стороны, повалят теперь, миленькие, скопом в отставку из разных гнусных мест, а превыше всего из армии, из гарнизонов дальних, постылых и недоходных. А с другой – придется ныне вольной чистопородной братии себе на жизнь зарабатывать, у половины-то крепостных с гулькин нос, отеческий дом в развалинах, а поля заросли сорняками еще при позапрошлом царствовании. Но при этом многие – люди образованные, благородного толка. Не пропадут, даже наоборот. Если возьмутся за дело, то преуспеют, а потом и других за собой потянут. Общество, что ни говори, должно серьезнейшим образом измениться. Нет, не сразу, но лет через пять-десять Россию будет не узнать. Вот так-то, милостивые государи и государыни.
Одно смущало меня, даже повергало в изумление. В какой-то момент я был вынужден признаться себе, что мое, не такое уж малое знакомство с русскими, и, смею сказать, разумение их душевных и мыслительных особенностей оказалось не в силах разрешить загадку, на которую совершенно нельзя было закрыть глаза. Все мои петербургские знакомые чрезвычайно холодно относились к первым указам молодого государя, даже если простейшие соображения личной выгоды должны были им неопровержимо подсказывать обратное.
Да, отнюдь не со всеми действиями нового императора я мог согласиться – особенно как француз. Но было несомненно: для русских его новые указы, пусть сыпавшиеся неожиданно и без разбору, несли множество благ, в этой стране незнаемых и даже неслыханных. А что до неразборчивой поспешности, то разве здешней державой кто-нибудь управлял по-другому? Да и можно ли – по-другому?
Я вспоминал русских офицеров в прибалтийском гарнизоне, это, надо признаться, были не самые лучшие представители своего племени – те, кто не сумел или не захотел удержаться в действующей армии. Бывало, они на ровном месте, без малейшей к тому причины утрачивали контроль над собственным подразделением. Солдаты просто переставали их слышать. Обычно это были те командиры, кто не умел добиться своего знанием дела или твердостью приказа.
Заметив непорядок, они часто переходили на крик, их дурному примеру следовали унтеры. Давно известно: чем меньше уверенность командира, тем он истошней.
Но в любом случае пользы не было – ни для кого. Ведь повиноваться надо всегда. Даже если твой офицер не хватает звезд с неба, он все равно знает больше, и не солдатское дело – рассуждать и выставлять оценки. В этом суть армии. Однако во многих взводах и даже ротах о повиновении не шло и речи, дисциплина, когда-то утраченная, ни за что не желала возвращаться, несмотря на самые рьяные усилия командиров. На плацу стоял непрерывный ор, свистели палки – но даже мне была видна их полная тщета перед лицом набычившегося, молчаливого солдатского упорства, стойкого и неподвижного, словно вросшего в землю рваными подошвами сапог. Они не верили и потому не желали исполнять команды, пусть и себе во вред.
