Вот тебе, пожалуйста, чем кончаются всякие благородные прожекты в нашем любезном отечестве. А зачем, спрашивается, отменять тайный сыск, совета ни у кого не спрося и запасного хода не провертев? Правильно, чтобы некому было императора предупредить о неминучей угрозе. Все и молчали, следствие любое в одночасье прекратили, только о том пеклись, какова будет новая форма известного комитета и кому в нем найдется теплое место и сладкое жалованье. Ни один не работал – занимались прощупыванием державной почвы и перевозом казенных бумаг из одного здания в другое, с более высокими потолками и широкими окнами. Так сказать, из тьмы средневековья в свет нового времени. Теперь все гласно, все по суду, все по закону. Так и малое дело не раскроешь, не говоря уж о решительном заговоре.
Хотя и предупреди кто, не поверил бы наш давешний повелитель, не из таковских он. Не в деда, одно слово, – у того уже с малого подозрения полсвиты бы на колу завинчивалось, и всех бы давно сдали, не исключая родных детей – виноват, не виноват, без разницы. А внучок из другого коленкора, складный детина, телом ражий, да лицом тонкий, европейской выделки. Интриги и размышления не по нему, вот праздники, парады да экзерциции всякие, здесь он дока, мастер, знаток. Командир из командиров. И фейерверки – как любил, родимый! Кто ж их, впрочем, не любил, и мы, грешные, тоже радовались огням сверкающим, рассыпчатым, и прыгали яко малые дети.
Ну и допрыгался, орел наш с пламенеющим оперением. Нет, как на духу – жалеть о нем нечего, хоть сказка про то, что он веру поменять хотел да патеров черных навезти из Неметчины – скорее всего, брехня. И прочая напраслина – тоже брехня и лжа. Все, что про него врут – лжа самая полновесная, мне перед собой терять нечего, жеманничать не буду. Все всё врут. Ну, почти все.
Но не собирается душевной мочи сказать о нем какое доброе слово. Нетути ни любови, ни совести. Ай понять бы, отчего? Ну, вот перед собой нараспашку – попробуй, разберись. Тягостно, не хочется – вдруг странное откопаю? Ну ладно, давай поковыряемся, побередим царапину. Много ведь разумного сделать хотел его величество, затеи имел разные и очень даже неглупые, но почему-то не лежала к ним душа, все норовила язык показать и сложить пятерню в неприличный жест. Как объяснить? Ежели размышлять логически – одно получается, а коли сердцем – совсем другое. И ведь не я один. Мы по отдельности, известное дело, великие грешники, но совокупно – народ подлинно христианский, богоспасаемый. Так что же тогда? Не понимаю. Тьма и завеса. Невмоготу мне.
Все словно на крыльях взлетели, рядно на колени пали, возрыдали и призвали матушку нам на спасение, а России – на царствование. Если бы сам там не был и вместе со всеми не плакал, не поверил бы. А так – и кольцо перепало дарственное, уже с новым вензелем, императрициным. И полюбовничек ихний обнял прилюдно и облобызал за верную службу. Потому как мы важные бумаги им первоочередно из департамента доставили и на вечную верность крест немедля поцеловали. Здесь ты, Василий, достоин всяческих похвал, правильно распорядился, авось, не забудет про тебя нынешняя сила.
Статный мужчина, что и говорить. Говорят даже, у них с новым величеством и ребеночек общий есть. К слову, если сие правда, точно скажу вслед – не жалко такого государя, пущай пропадает, поделом тетере. Кто со своей супружницей управиться не может, будь то кнутом али словом, тому необъятную отчизну вверить невозможно. Получается, Господь обо всем милостиво распорядился, снизошел до народа русского.
Вышел из залы, а там уже очередь, завистливыми глазами смотрят и улыбаются подбородками. И я им в ответ щечки раздвину – пожалуйста, и вам тоже не болеть. Знай наших, дурачье жирососное! Учиться надо было у собственных-то родителев. Деловитость – не порок, а особая государственная добродетель. Вот так – раньше всех иных непосвященных явился, не запылился, присягу принес и все гроссбухи с собой: нате, ваше величество, пользуйтесь, под страшным страхом экзаменуйте. До последней нитки у нас аферы в порядке, и стараемся мы только лишь для монаршей и державной пользы. Твой до гроба. Почти прослезился. Или вправду прослезился? Не вспомню уже, так проняло, что голова до сих пор кружится. И не противно было ни чуть-чуть. Хотя нарушение же, если по букве книжной, самое прямое нарушение. Но не стыдно и к исповеди не хочется (хотя надобно, конечно, одно слово – надобно). А когда ту, прошлую присягу принимал, с полгода назад, отчего-то было гадостно, хоть его величество тоже всех целовал приветственно и даже водкой потчевал. Ах загадная загадка, радостный колокольный перепев.
