Переписка между величайшим королем и величайшим писателем того времени продолжалась, с горькими перерывами, в течение сорока двух лет. Почти каждое слово в ней достойно прочтения, ведь нечасто нам выпадает честь услышать частную и обдуманную беседу двух таких людей. Мы с трудом преодолеваем искушение процитировать поучительные суждения, остроумные штрихи, содержащиеся в этих письмах; но некоторые отрывки помогают нам представить себе соперничающих гигантов меча и пера.
Поначалу они сходятся во взаимном восхищении. Фредерик выражает удивление, что Франция не признала «сокровище, заключенное в ее сердце», что она позволяет Вольтеру «жить уединенно в пустынях Шампани… Отныне Сирей будет моими Дельфами, а ваши письма — моими оракулами». «Покиньте свою неблагодарную страну и приезжайте в страну, где вас будут обожать». Вольтер бросает букеты обратно: «Вы мыслите, как Траян, пишете, как Плиний, пользуетесь французским языком, как наши лучшие писатели… Под вашим покровительством Берлин станет Афинами Германии, а возможно, и всей Европы». Они согласны в вопросах деизма; они утверждают веру в Бога, признаются, что ничего о нем не знают, ненавидят духовенство, которое основывает свою власть на притворном доступе к Божеству. Но Фредерик — откровенный материалист («Несомненно то, что я — материя, и то, что я мыслю».) и детерминист; Вольтер еще не готов отказаться от свободы воли. Фредерик советует «хранить глубокое молчание в отношении христианских басен, которые канонизированы благодаря своей древности и легковерию нелепых и ничтожных людей». Вольтер не упускает возможности внушить своему королевскому воспитаннику любовь к человечеству и ненависть к суевериям, фанатизму и войне. Фредерик не очень серьезно относится к человечеству: «Природа естественным образом порождает воров, завистников, фальшивомонетчиков, убийц; они покрывают лицо земли; и без законов, подавляющих пороки, каждый человек предался бы природным инстинктам и думал бы только о себе»… Люди от природы склонны к злу, и они добры лишь в той мере, в какой воспитание и опыт изменили их порывистость».
Два события ознаменовали последние годы обучения Фредерика. В 1738 году он вступил в масоны. В 1739 году, видимо, находясь под влиянием Вольтера, он написал небольшую книгу «Рефутация принца де Макиавеля», в которой осуждал итальянского философа за то, что тот оправдывает любые средства, которые правитель может счесть необходимыми для сохранения или укрепления своего государства. Нет, возразил новый принц, единственный истинный принцип правления — это верность, справедливость и честь государя. Королевский философ выражал свое презрение к королям, которые предпочитают «роковую славу завоевателей славе, завоеванной добротой, справедливостью и милосердием»; он задавался вопросом, что может побудить человека возвеличить себя за счет страданий и гибели других людей». Фредерик продолжал:
Макиавелли не понял истинной природы государя… Далеко не абсолютный господин тех, кто находится под его властью, он лишь первый из их слуг [le premier domestique], и должен быть орудием их благополучия, как они — орудием его славы».
И, вероятно, снова следуя за Вольтером, Фредерик восхвалял английскую конституцию:
Мне кажется, что если какая-либо форма правления и может служить образцом для наших дней, так это английская. Там парламент является верховным судьей и народа, и короля, а король имеет полную власть делать добро, но не делать зла.
В этих признаниях нет и следа неискренности; они то и дело повторяются в письмах Фредерика этого периода. Он отправил рукопись Вольтеру (январь 1740 года), который просил разрешения опубликовать ее. Гордый автор робко согласился. Вольтер написал предисловие, отвез рукопись в Гаагу, пропустил ее через печать и исправил гранки. В конце сентября она вышла в свет, анонимная, под названием «Анти-Макиавель». Тайна авторства вскоре была раскрыта, и читатели присоединились к Вольтеру, приветствуя появление короля-философа.
Фридрих Вильгельм I почти до самого конца оставался тем самым дремучим дубом, которым он так долго был, бранясь, обличая, отстаивая закон в своей поразительной манере. Только когда придворный проповедник сказал ему, что он умирает и должен простить своих врагов, если хочет получить помилование от Бога, он неохотно примирился с миром. В последние минуты жизни он послал за Фридрихом, обнял его и заплакал: может быть, в этом своенравном юноше все-таки были задатки короля? «Разве я не счастлив, — спрашивал он генералов у своего ложа, — иметь такого сына, чтобы оставить его после себя?» И сын, возможно, теперь лучше понимал мнение старика, что в крови монарха должно быть немного железа.
31 мая 1740 года Фридрих Вильгельм I, изможденный в пятьдесят один год, расстался с жизнью и троном. Королем стал Антимахиавель.
