– Отличный парень. Отучится, станет инженером. Его тоже Генрихом зовут, как того эсэсовца. Случается же такое… Но он комсомолец, учит русский язык… – русский у парня оказался почти без акцента:
– Я сирота, – объяснил он, – меня вырастила тетушка. Нас подкармливали советские солдаты, иначе мы бы не выжили… – захлопнув блокнот, он взглянул в окно:
– Это уже Москва… – за окном пронеслась платформа окружной дороги, инженер улыбнулся:
– Через четверть часа прибываем в столицу Советского Союза… – из репродуктора в коридоре послышалась музыка, Генрих подпел. У него был приятный тенор:
– Друга я никогда не забуду, если с ним повстречался в Москве… – юноша тряхнул головой:
– Мы учили песню на занятиях русским языком… – поднявшись, он велел приятелям: «Давайте собираться».
Генрих Рабе, бывший сержант строительного подразделения армии ГДР, член восточногерманского комсомола и новоиспеченный курсант высшей школы Штази, Министерства Государственной Безопасности, тоже думал о неизвестном ему пока британце, Джеймсе Мэдисоне.
Делегация ударников труда и отличников в изучении русского языка, разумеется, не собиралась посещать московские заводы:
– Нам покажут Сибирь и целину, – Генрих стоял в очереди пассажиров, собравшейся в коридоре, – но это все для вида…
Десяток парней и девушек из ГДР и Польши ехал проводить год учебы в Высшей Разведывательной Школе при Комитете Государственной Безопасности. Все они имели опыт работы в своих странах. Генрих отлично знал, чем занимаются его соседи по купе:
– Они отслужили в армии, сдали экзамены для поступления в школу Штази или в польский институт безопасности, они следили за товарищами по службе или по учебе… – девушки в ГДР и Польше в армию не призывались, но Генрих предполагал, что женщины в делегации тоже доносили:
– На сокурсников в университете или институте. И вообще, они наверняка нас проверят, известным образом… – Генриху претило даже думать о таком. Канал его связи с Лондоном был почти односторонним, он не мог посоветоваться с матерью:
– Но что советоваться, – юноша делал вид, что читает правила железнодорожного сообщения на стене, – что советоваться, когда ко мне в часть приезжал сам Маркус Вольф…
Фамилию будущего начальника Генрих выяснил позднее, однако он узнал хорошо одетого партийного бонзу, допрашивавшего его после так называемого перехода из Западного Берлина.
Вольф появился в его части, расквартированной в Лихтенберге, весной. Бонза водил советскую черную «Волгу». Подмигнув вызванному к командиру части Генриху, он сказал:
– Мы с сержантом Рабе старые знакомцы. Думаю, подошло время его очередной увольнительной…
Обычно увольнительные Генрих тратил на визиты в скромный домик сестры Каритас. Он был очень осторожен и всегда, следуя наставлениям матери, проверялся. Верующие, католики и протестанты, собирались на участке для тайных месс и чтения Библии. В Восточной Германии, как и в гитлеровские времена, существовала официальная церковь:
– Но это как в Советском Союзе, – поморщился Генрих, – пасторы бегают в Штази с доносами. Католики в таком не замечены, они сохраняют тайну исповеди, но осторожность никогда не мешает… – по словам польских коллег, как неохотно думал о них Генрих, церковь в Польше привечала агентов ЦРУ и вообще была рассадником западного влияния:
– Но мы с этим боремся… – наставительно сказал лектор на занятиях в Варшаве, – мы стараемся найти надежных людей среди посетителей храмов… – Генрих понимал, что польские прелаты могут оказаться в тюрьме:
– Штази может арестовать сестру Каритас, – он передернулся, – и священников, отправляющих у нее мессы… – не злоупотребляя надежным укрытием, они устраивали богослужение всего раз в месяц. В оставшиеся воскресенья они читали Библию. Прихожане приносили выпечку, сестра ставила на стол чайник кофе, вернее, цикорного настоя:
– Как в военные времена… – Генрих услышал ее тихий, но твердый голос, – правильно она говорит, сейчас мы тоже сражаемся с Антихристом…
То же самое говорил и тезка Генриха, пастор Грубер. Во время войны, вместе с крестившим юношу пастором Бонхоффером, священник возглавлял запрещенную нацистами Исповедальную Церковь. Грубер, знавший отца Генриха, много рассказывал юноше о антигитлеровском подполье:
– Он обещает, что придет время, и папе с дедушкой поставят памятник, как сделали в Бендлерблоке, – вздохнул юноша, – когда Германия объединится, когда мы скинем морок, в котором блуждаем, сначала при Гитлере, а теперь при коммунистах… – Генрих однажды признался Груберу, что хочет стать священником:
– Не сейчас, – торопливо добавил юноша, – сейчас я еще молод… – пастор кивнул:
– Сейчас у тебя другие обязанности. Когда я сидел в Дахау… – он помолчал, – я думал, что не выйду из лагеря. Тебе, наверное, тоже кажется, что впереди нет надежды. Но Гитлер и его банда мертвы, и с ними… – Грубер указал за окно сторожки, – случится то же самое. Что касается рукоположения, – он, неожиданно весело улыбнулся, – посмотрим, как дело пойдет. Из тебя получится хороший пастор, Теодор-Генрих, крестник Бонхоффера…
