– Твоя работа в Риме тоже важна… – Яннсенс редко поднимался на ноги, проводя время в большом кресле, – его святейшество ценит твои статьи, твои пастырские поездки… – стоя на коленях, Шмуэль открыл рот. Монсеньор приложил палец к его губам:
– Тише. Тебе двадцать шесть, ты рвешься в бой… – Яннсенс коротко усмехнулся, – но словом тоже можно воевать. Ваши идеи насчет теологии освобождения, – он повел рукой, – пришлись ко двору. Твой русский язык тоже пригодится. Не забывай… – он понизил голос, – мы пока не открыли Второй Собор, скоро нас ждет еще один конклав… – всему Ватикану было известно, что Его Святейшество, страдающий раком желудка, наотрез отказывается от операции:
– Он боится не выйти из наркоза на девятом десятке лет, – подумал Шмуэль, – вообще монсеньор Яннсенс прав. Надо освещать заседания Собора в прессе, надо заниматься работой с общественностью, со светской печатью, надо поддерживать связи с иностранными дипломатами… – Шмуэль слышал свое прозвище, данное ему в коридорах курии:
– Серый прелат, – хмыкнул он, – до кардинала я еще не дорос… – иезуиты разрешали членам ордена носить светскую одежду. Миланские костюмы Шмуэля отличались только белоснежными, особого покроя рубашками, с пастырским воротничком:
– В общем, дядя Эмиль… – он принес в кабинет Гольдберга два капуччино, – пока я остаюсь в Риме. Приезжайте, – он замялся, – если не с тетей Ладой, то с девчонками… – в Мон-Сен-Мартене Шмуэль с удовольствием возился с дочками дяди Эмиля. Он заменял местных кюре на занятиях по катехизису и организовал скаутский поход для клубного кружка:
– Ты хороший учитель, – весело говорил дядя Эмиль, – дети к тебе тянутся… – Шмуэль кивнул:
– Мой духовник, отец Войтыла, тоже так считает, но с приказами ордена не спорят… – Гольдберг отхлебнул из своей чашки:
– Все равно, ни у меня, ни у Лады такого кофе пока не получается… – он протер очки носовым платком, – а что касается визита в Рим, то пусть Мишель немного подрастет. Без Лады, даже с твоей помощью, мне одному с тремя девицами будет трудно… – Шмуэль знал, почему жена дяди не ездит дальше Остенде:
– У нее новые документы, для СССР она умерла на мостовой Фридрихштрассе. Понятно, что она боится появляться в местах, где можно нарваться на русских… – он занимался с Ладой русским языком. Женщина хвалила его произношение:
– У меня мягкий акцент, вроде польского или украинского. Я сойду за выходца откуда-нибудь с Карпат… – Шмуэль не оставлял мысли о тайном визите в СССР:
– Во-первых, тамошним верующим нужна помощь, а во-вторых… – он искоса посмотрел на Гольдберга, – дядя Эмиль о таком не упоминает, но видно, что он думает о девочках, Аннет и Надин… – тетя Лада, как ее называл Шмуэль, была всего на три года его старше, однако отец Кардозо не относился к ней, как к ровеснице:
– Она… – Шмуэль поискал слово, – она стала похожа на здешних женщин. В Мон-Сен-Мартене всегда очень консервативно одевались. Тетя Марта хотя бы носит джинсы, а тетя Лада всегда ходит в юбках или платьях… – жена дяди улыбалась:
– Здесь так принято, милый. Но девчонки бегают в шортах, на это внимания не обращают… – по вечерам Шмуэль обедал дома у Гольдбергов или шел с коллегами по комиссии в один из поселковых кабачков. В Мон-Сен-Мартене помнили и его и старшего брата:
– Иосиф в армии, – объяснял он пожилым шахтерам, – у него засекреченное подразделение, как у Виллема… – весь поселок считал, что молодой барон служит в войсках ООН:
– Я точно ничего не знаю, – разводил руками дядя Эмиль, – Маргарита в Леопольдвиле, а он где-то на южной границе Конго. Он пишет на север, но нечасто. Джо утверждает, что у него свое дело по разведке полезных ископаемых… – в Мон-Сен-Мартене ждали возвращения Виллема домой:
– Поселок рассчитывает на торжественную свадьбу, – рассмеялся Гольдберг, – в присутствии коронованных особ и европейской аристократии… – допив кофе, он прислушался:
– Вроде Лада закончила с провизией. Теперь смотри, – Эмиль подтянул к себе растрепанную историю болезни, – плохо, что я уезжаю, когда больная при смерти, но, честно говоря, мое присутствие ничего не изменит… – две недели назад одна из монахинь, паломниц из Рима, перенесла тяжелый инсульт:
– Ей почти восемьдесят лет, – вздохнул Гольдберг – я вообще удивляюсь, как она добралась сюда на костыле… – товарки матери Фелиции, кармелитки, объяснили, что пожилая женщина три года назад, упав на монастырской кухне, сломала бедро. Шмуэль щелкнул зажигалкой перед сигаретой дяди:
– Она на седьмом десятке лет тайно покинула Польшу, когда ей отказали в паломнической визе. Может быть, она еще оправится… – Эмиль покачал головой:
– Вряд ли. Она в параличе, заговаривается… – он помолчал, – то есть в ее словах почти ничего не понять… – больная шептала что-то по-польски. Гольдберг разобрал, что речь идет о грехе:
– Она хочет в чем-то признаться перед смертью… – Эмиль подытожил:
