Подозревая чудище в самом гнусном коварстве и, на всякий случай, не переставая верещать, матрона неистово забила по волнам руками, словно желая взмыть в воздух.
Зверь не заставил себя долго ждать.
Вынырнув метрах в полутора от корабля — снова сине-клетчатый, или это уже был другой? — он приоткрыл пасть-чемодан и потянулся к лицу Оламайд когтистым плавником. Матрона в ужасе метнулась в сторону, и когти зацепили туго намотанный на голову платок, сдернули его на глаза и потащили к себе. Оламайд, прибавив в громкости[6], впилась обеими руками в плавник, силясь высвободить из ткани кривые, как разделочные ножи, когти, и внезапно ощутила, как холодная гладкая кожа под ее прикосновением стала неровной и мягкой на ощупь, запахла странно, выскользнула из ее пальцев… и пропала.
Когда матрона, выпутавшись из-под складок платка, снова смогла взглянуть на Свет Белый, на зеленоватых волнах перед ее носом покачивались лишь загадочные радужные пятна.
А над головой на веревке — потрясенный служитель культа.
Впрочем, висеть ему долго не пришлось: с края борта донеслось энергичное «Вира!», и жрец, словно знатный улов, стал медленно возноситься из пены морской в распростертые объятия команды.
Оламайд, отчаянно озираясь в поисках новых неприятностей, поняла, что кто-то вспомнил и про нее, когда по макушке ей глухо стукнуло что-то увесистое.
— Да чтоб вас там всех раздуло да вывернуло! — гневно задрала она голову — и увидела перед собой веревку с завязанным на конце узлом.
— Хватайся, ворона! — проорали ей сверху.
Ее не потребовалось долго уговаривать, и через несколько минут она уже растянулась на палубе, истекая соленой водой и злостью.
Но не успела вторая, в отличие от первой, излиться в окружающий мир, как в поле зрения матроны возник человек в малиновом балахоне. Мокрая ткань обнимала его фигуру, со старанием опытного скульптора вылепляя тощие кривые ноги в одном сапоге, безбрачные трусы[7] до колена и округлый животик, вырисовывавшийся на худощавой иначе фигуре, как перевернутая лохань на скамейке.
«Седьмой месяц», — беспощадно перевела его размер в общепонятную женскую терминологию Оламайд.
— Ты колдунья? — не подозревая о поставленном диагнозе, грозно склонился над ней кривоногий.
— Я?.. — торговка, ожидавшая чего угодно, но не подобного вопроса, опешила.
— Нет, я! — жрец впился ей в лицо испепеляющим взором. — Что ты сделала со слугами Буду… Дубу… Губу… хозяина пролива?!
— Я?.. — на звание «Мадам Оригинальность» торговка сегодня явно не претендовала.
— Ты!!!
— Я?..
— Не думай меня обмануть!!! — прорычал кривоногий.
— Ваша просветленность, — прозвучал откуда-то сбоку другой, незнакомый голос, — конечно же, это колдунья!
— Я не колдунья! — взвилась матрона, словно обвиненная в краже кальмара у соседки по прилавку.
— Ты колдунья, — словно гипнотизируя, повторил тот же голос, и в поле ее зрения появился его обладатель: такой же белокожий и малиновобалахонный, но светловолосый и лет двадцати пяти от силы. — Ты колдунья. Признайся.
— Нет!
— А как тогда ты объяснишь… — прорычал кривоногий.
— Я не знаю!!! — точно прочитав его мысли, воскликнула Оламайд. — Это не я! Они сами! Или кто-то другой!
— Кто? — прищурились карие очи кривоногого.
— Не знаю!
— Ты говоришь правду? — зловеще уточнил старший жрец.
— Да чтоб меня акула съела! Чтоб глаза мои выпали и в подпол закатились! Чтоб волосы мои обратились в паутину! Чтоб…
— Хорошо, разберемся, — не дослушав список несчастий, призванных обрушиться на обмотанную платком голову пленницы в случае лжи, кривоногий сморщился, выпрямился и кивнул матросам: — В кандалы и в трюм.
— Погодите, ваша просветленность! — метнулся на перехват светловолосый жрец. — Минутку! Я знаю одно заклинание, которое позволяет определить, нет ли в человеке крови киндоки — узамбарской нечисти! Очень действенное! Сто процентов! Если не поможет — деньги обратно! Потому что, чуется мне, есть у этой женщины второе дно!
— Что?!.. — рты команды раскрылись, руки Оламайд, звякнув браслетами, метнулись к дну первому, а глаза старшего жреца расширились так, что будь здесь неподалеку подпол, за них стало бы страшно.
Но светловолосый, не дожидаясь ни сомнений, ни протеста, ни совета, куда бы он мог это свое заклинание применить, бросился к торговке, склонился над ней и принялся водить в сантиметре от головы ладонями, бормоча что-то со странным ритмом — то громко, то тихо, то быстро, то медленно — не иначе, волшебные слова:
— Кианда мбомбо говори чихубу дура баби что киттамба мухонго у тебя кимбанда кильманда кровь киндоки диндо иначе кигагала киху продадут набатанга таньга в рабство кишина самумба поняла дурында тумба?
Если бы дурында тумба и не поняла, то жуткий взгляд выразительно вытаращенных серых глаз, сопроводивший последние слова, заставил ее сглотнуть недовыплюнутую морскую воду.
— Это правда?..
— Вот видите, ваша просветленность! — с торжествующим видом выпрямился молодой жрец. — Она сказала, что это правда! Призналась! Я же говорил!
