Узэмик резко оглянулся, будто ожидал застигнуть бесстыдного послушника насмехающимся за своей спиной — но снова его ожидало разочарование: коридор оставался темен, тих и пуст. Тошнотворное и холодное предчувствие неприятностей шевельнулось в районе желудка.
— Чтоб вас всех… — прошипел он, вызвал к жизни светошар, притушенный до размеров и яркости болотной гнилушки, приложил ладонь к замку, и зашептал быстрые колючие слоги заклинания. Механизм заскрипел, приходя в движение, засовы и язычки защелкали, сдаваясь — и дверь, оставшаяся без запора, подалась.
— Анчар? — уверенный, что не встретит ни ответа, ни Анчара, всё же выкрикнул маг и быстрым взглядом обежал комнату.
Остатки септограммы на полу. Раскиданные компоненты какого-то заклинания. Одежда, небрежно сваленная в ногах кровати. Перевернутая табуретка.
Желудок волшебника сжался и пополз к горлу.
— Кабуча…
Узэмик метнулся в коридор, нашел комнату Агафона и уже не теряя времени на вопросы и сложные заклинания ударил по замку огненным сгустком. Не дожидаясь, пока вспыхнувший алым металл остынет, он пинком распахнул дверь.
Никого — и такие же следы торопливых сборов и старых заклятий.
— Ах, так… — раскаленная ярость, круто замешанная на страхе, ударила по глазам, застя всё. — Ах, так…
Маг схватил грязные штаны Агафона, свисавшие со спинки стула, и бросился в комнату атлана. Из ношеной одежды первыми на глаза попались точно такие же штаны, и даже запах — вернее, вонь — от них исходила такая же.
«Яблоня от яблока недалеко падает», — вспомнил он поговорку Шарлеманя Семнадцатого из прочитанного когда-то сборничка его афоризмов, и нервно хихикнул. Недалеко — так недалеко. Ему же лучше. Проще искать. Не зря же он в юности зарабатывал на жизнь поиском пропавших людей и животных — и отлично зарабатывал…
Крупные холодные звезды блестели над головами, как алмазы, рассыпанные по чернозему. Лунный круг, разрезанный пополам Седоусым Звездным Термитом, казался размытым из-за налетевших вместе с тьмой облаков[56]. Ветер, доносивший до центра города запах моря и порта, овевал, не охлаждая. Вездесущие цикады вразнобой пиликали скрипучую сонату, нагоняя умиротворение и сон. И даже голоса людей, стук колес и ржание лошадей не могли заглушить резкую рваную песню ночных птиц, решивших, что другого такого времени поведать друг другу о своих чувствах, им не найти.
Широкий круг света из факелов у подножия пустого пьедестала, где еще днем восседала статуя, побежденная и разжалованная в строительный мусор, выхватывал круг поменьше. Круг, состоящий из полусотни взявшихся за руки жрецов и послушников в малиновом. Воздух над их головами дрожал, словно над раскаленной сковородой, золотые искры то и дело прочерчивали тьму, будто маленькие кометы, сплетаясь в подобие огромного венка у них над головами. Монотонные звуки речитатива усиливались и реверберировали в кругу света, точно в концертном зале.
Метрах в пяти от Круга стоял головной воз с впряженным в него флегматичным волом. На передке, искоса наблюдая за ритуалом, сидел послушник в синем: возчики, поставленные перед выбором сопровождать свою телегу и остаться на стройке рабами, или подождать за стенами храма порожняка, как один выбирали последнее.
Еще несколько десятков возов растянулись поперек площади. Хвост обоза уходил за ворота и терялся на подступах к Храму, окруженный стражей с факелами и мечами наголо. Толпа рабов — настоящих и будущих — сгрудилась вдалеке у ворот под острыми взглядами и не менее острыми пиками надсмотрщиков. Там же возвышалась, неподвижная и пугающая в своей громадной неподвижности фигура голема.
Ритуал был в полном разгаре. Еще несколько минут — и Врата откроются, а обоз тронется, преодолевая расстояние в долгие десятки, если не сотни километров в считанные секунды.
Узэмик одним взглядом окинул всё, впитал, осмыслил, пришел к выводу, что всё идет спокойно — и медленно шагнул из проходной арки в полутьму площади. Перед ним, на уровни груди, висел, нож, покачиваясь, как стрелка компаса. На рукояти его и на лезвии развевались, крепко привязанные, две полоски грязной ткани.
