Ходили слухи (Ley, 1990), что после того как началась первая мировая война, я был завербован германским правительством для шпионажа за военно-морским флотом союзников в окрестностях Тенерифе. Действительно, остров Тенерифе представлял собой странный выбор места для размещения станции исследования человекообразных обезьян, поскольку человекообразные обезьяны на Канарах не водятся. Логически, проще было бы заниматься их изучением в привычной для них среде обитания — в Камеруне, который являлся колонией Германии и находился на африканском континенте. и пи просто транспортировать обезьян для исследований в крупный зоопарк в Германии. Правда и то, что остров Тенерифе представлял собой стратегически важный пункт во время первой мировой войны по причине его близости к главным морским путям Атлантики. Наконец, правдой является и то, что в Военно-морских архивах как Германии, так и Британии имеется множество подтверждений того, что правительство Германии вело очень активную шпионскую деятельность на Канарских островах во время Первой мировой войны и что британское правительство имело очень большие подозрения в том, что я состою членом этой шпионской организации, и неоднократно настаивало на том, чтобы местное испанское правительство провело обыск моего жилья. Дело усложнилось еще тем, что мой бывший ассистент, ухаживавший на Тенерифе за животными, и двое моих детей от первого брака вспомнили, что на втором этаже своего дома я держал радиоприемник, детям запрещалось туда подниматься и что я всегда тщательно прятал этот приемник, когда меня предупреждали о том, что солдаты собираются ко мне с очередным обыском. Принимая во внимание все вышесказанное, я могу сказать только одно — я был верным сыном своей родины, Германии, до тех пор, пока условия жизни в моей стране не стали непереносимыми; и я в равной степени хранил верность своей второй, приемной родине — Соединенным Штатам Америки — с 1935 года и до конца жизни.
В 1920 году я возвратился в Германию для временного исполнения обязанностей директора Института психологии при Берлинском университете. В 1920 году я также опубликовал мою книгу «Физические гештальты» (Physical Gestalten), которую я продолжаю считать одним из моих самых важных достижений. Книгу предваряло предисловие, предназначенное для физиков, и еще одно предисловие — для философов и биологов. В этой книге я продемонстрировал, что перцептивные гештальты оказывают силовое воздействие на конечное состояние воспринимаемого образа, характеризующегося целостностью и сбалансированностью. Например, визуальный стимул, представляющий собой незаконченный круг, будет восприниматься как полный круг. Мой коллега Вертхеймер выдвинул в 1912 году предположение о том, что гештальт-свойства визуальных восприятий, по всей вероятности, являются отражениями схожих структурных взаимосвязей тех протекающих в мозге процессов, которые лежат в основе процесса восприятия.
Я развил идеи Вертхеймера в книге «Физические гештальты» с привлечением математических аргументов о том, что динамический характер психологических феноменов является отражением схожих динамических явлений, имеющих место в различных участках мозга, выходящих за пределы простой синаптической передачи импульсов и подчиняющихся физическим законам самораспространения и равновесия.
Идентичность структур психологических феноменов и лежащих в их основе структур мозговых процессов явилась базой для создания знаменитой теории изоморфизма. Я считаю эту теорию своим важнейшим научным вкладом, позволившим продемонстрировать, что психологические процессы поддаются анализу с применением методов и терминологии физики поля.
В 1922 году я получил дополнительное академическое назначение на должность профессора философии в Берлинском университете. В то время в университете уже работал Вертхеймер, и мы продолжали поддерживать тесные связи с Коффкой, который преподавал в Гессенском университете. В 1920-е годы и вплоть до начала 1930-х годов Институт психологии оставался живым по духу и выдающимся учреждением. Мы применили принципы теории гештальтов к обширному спектру психологических вопросов и привлекли к работе студентов со всего мира. Наш институт размещался в одном крыле здания, которое в свое время служило императорским дворцом. Мы работали в комнатах с высокими, затейливо расписанными потолками. Я уверен, что никогда больше психологические эксперименты не проводились в столь пышной обстановке! Мы не только пытались культивировать у своих студентов высочайшие идеалы служения науке, но также внушить им осознание взаимосвязанности всего самого прекрасного, что было создано человечеством. Однажды, когда кто-то рассказал мне о чрезвычайно изящном эксперименте в области слухового восприятия, я заметил: «Что ж, этот эксперимент достоин гения Моцарта!»
