Мои первые впечатления о докторе Келере оказались достаточно противоречивыми. Его манера говорить была формальной и вежливой. Говорил он тихо, но с такой внутренней силой, что сразу овладевал вниманием слушателя. При обсуждении вопросов личного характера доктор Келер испытывал явную неловкость. Он сохранил некоторую долю аристократической отстраненности. Я вспомнил рассказы некоторых бывших ассистентов Келера о том, что порой он бывал невероятно суровым и требовательным. Однако одновременно говорили о его прямо-таки художническом чутье и разнообразных культурных интересах. В одном углу гостиной разместились фортепиано и стеллаж с нотами. Келер заметил, что игра на фортепиано всегда была одним из его любимых занятий в свободное время. У двери стояла пара сильно поношенных ботинок для пеших прогулок. Через окно я увидел припаркованный во дворе автомобиль с откидным верхом, который на тот момент был опущен. Как я понял из этих впечатлений, Келер предпочитал проводить время на свежем воздухе. Я подумал о романтической струйке в немецкой культуре.
Доктор Келер пояснил, что обычно он отказывается давать интервью, но недавно, возвращаясь из путешествия по Европе, понял, что ему хотелось бы объяснить психологам в несколько менее формальной манере, чем в его научных статьях и лекциях, всю широту теории гештальтов, а также привести несколько примеров того, каким образом теория гештальтов составляет основу психологии, являясь одновременно научно строгой и близкой человеческим проблемам. Теперь я предоставлю слово самому доктору Келеру.
Я родился в городе Таллинне, в Эстонии, в 1887 году. Мой отец был директором местной школы, организованной немецким сообществом граждан, живущих и работающих в этом районе, для обучения своих детей. Когда мне было около шести лет, мои родители вернулись в Германию, где я и вырос. Образованию в нашей семье придавалось большое значение. Мой старший брат, Вильгельм, с которым меня всегда связывала близкая дружба, стал выдающимся ученым. Все мои сестры получили профессиональную подготовку и стали учительницами или сиделками в больнице. Я всегда делал успехи в учебе. Помимо этого, немецкий идеал образованного человека того времени включал в себя обширную культурную подготовку. С ранних лет я любил классическую музыку. К тому времени, как я стал молодым человеком, у меня сложилось общее представление (достаточное для поддержания беседы) об искусстве и гуманитарных науках, особенно о философии.
Я учился в университетах Тюбингена, Бонна и Берлина. В то время немецкая университетская система являлась предметом зависти всего мира, поскольку имела давнюю традицию выдающейся академической свободы и репутацию успешной научно-исследовательской работы и академической строгости. Есть одна старая пословица о студентах немецких университетов, которая гласит, что одна треть студентов не выдерживает трудностей ученья и получает нервное расстройство; еще одна треть бежит тягот образования, погрязает в пьянстве и обычно попадает в гости к дьяволу; зато из последней трети студентов в конце концов получаются люди, правящие Европой. Я получил тщательную научную подготовку в физике, химии и биологии. Глубокое впечатление на меня произвел один из профессоров физики Берлинского университета — великий Макс Планк. На его лекциях я узнал о таких концепциях, как принцип энтропии и динамическая саморегуляция физических систем, таких, как электролитические среды.
В течение всей моей научной деятельности я считал полезным анализировать (с точки зрения подобных концепций) психологические феномены, такие, например, как кажущееся движение или постоянные послеэффекты. По прошествии лет многие из моих коллег говорили, что моя манера мыслить была характерна скорее для физика, чем для психолога. Я получил степень доктора философии в области психологии в университете города Берлина в 1909 году. Мои ранние доклады по психологии касались психологического анализа чувства слуха, и эта тема счастливо сочетала в себе мою научную подготовку и мою любовь к музыке.
В те дни в среде психологов шло множество дискуссий о том, что называли кризисом науки. Хотя в естественных науках были достигнуты внушительные успехи, многие сомневались в том, что научный метод может быть применен в психологии для решения значимых человеческих проблем. Многие психологи призывали полностью отказаться от научного метода в пользу интуитивной «науки понимания».
