До сих пор, за исключением тех лет, в которые проходили выборы, ваши отец и мать достаточно хорошо уживались друг с другом, так что реальные различия между ними были скорее ничтожно малыми. Государственный корабль двигался преимущественно единым курсом, независимо от того, кто стоял у руля — отец или мать. По этой причине группировки, настаивающие на необходимости проведения радикальных перемен, не имеют значительного политического влияния, за исключением случаев, когда им удается привлечь на свою сторону миллионы избирателей, так, как это произошло в годы Вьетнамской войны. В целом семья живет в ладу. Посмотрим, что произойдет, когда появится четвертая по счету семья — европейская — после американской, российской и китайской семей. Как я указывал в своей работе «Цивилизация и ее тревоги» (Civilization and its Discontents), я могу только надеяться, что мощные импульсы, возникающие внутри семьи и побуждающие к наслаждениям и разрушению, будут сдерживаться, что вспыхивающие межсемейные ссоры смогут быть разумно предотвращены путем взаимных соглашений и что цивилизация сумеет избежать гибели. Я не слишком большой оптимист, однако считаю, что лучше работать над разрешением проблемы, чем обманывать самого себя и понапрасну терять время.
Приглашение принять участие в этой попытке связать современную психологию с ее историей путем изучения жизни и творчества ее первооткрывателей вызвало во мне душевные колебания. Я был польщен тем, что мне предложили рассказать о творчестве столь значительной фигуры, как Карл Юнг, но были у меня и опасения. Я не «юнгианец» и потому сомневался, имею ли я моральное право браться за такое задание. Но потом я вспомнил интервью с Юнгом, заснятое на пленку в последние годы его жизни, в котором он, усмехнувшись, заметил, что он не является юнгианцем[9]. Это воспоминание помогло мне преодолеть свои сомнения.
Предложенный размер выступления, с учетом личности его центральной фигуры, тоже заставил меня призадуматься. Мне легко было представить себе Юнга в позе Иеговы, нависающего над моей головой и громоподобным голосом изрекающего: «Никто не может говорить о Юнге, кроме самого Юнга». Сей образ еще усилился благодаря рассказу, который так любила повторять Барбара Ханна, одна из учениц Юнга и его биограф. Ее первое выступление на семинаре Юнга подверглось столь резкой критике с его стороны, что только спустя 10 лет она рискнула повторить попытку[10].
Освежение в памяти юнговской концепции интроверсии, развитой впоследствии Шапиро и мною (1975), явилось более важным препятствием для этой моей работы по раскрытию личности Юнга. Люди, имеющие интровертированную жизненную установку, естественно и автоматически устанавливают между собой и другими людьми некоторое расстояние, которое не может быть преодолено без риска потери такими людьми границ собственного эго. Мне нелегко представить себя в роли другого человека.
И наконец, связанное с указанным выше препятствие к принятию на себя роли Юнга состояло в том, что я не мог не сознавать, что все, что бы я ни сказал, будет не чем иным, как слабо завуалированной проекцией, и мне было неловко выдавать собственные мысли за мысли Юнга.
После всех этих раздумий мое решение — принять задание, но не роль — прежде всего основывалось на чувстве любопытства — посмотреть, что же у меня получится в результате моих тридцатипятилетних размышлений об этом человеке и его деятельности. В каком-то смысле я приступил к выполнению этой задачи несколько лет назад, в своем психобиографическом исследовании взаимоотношений Юнга с Зигмундом Фрейдом (Alexander, 1982). В своем последующем рассказе я пойду тесно переплетающимся путем жизни и деятельности Юнга, отражающим его вклад в науку. Из-за важности этого периода я сделаю основной упор на время между 1909 и 1922 годами, на которое, в числе прочих событий, приходится разрыв Юнга с Фрейдом и его последствия.
Юнг родился в 1875 году в Швейцарии, в семье протестантского священника, которая вскоре после рождения Карла переехала в сельскую местность в окрестностях Базеля. Там Юнг вырос, в основном предоставленный сам себе, дитя брака, который сам Юнг определил как трудный. Юнг описывал своего отца как догматичного, но надежного и достойного доверия человека. Что касается матери, Юнг считал, что она сочетает в себе две личности, одна из которых была несколько неустойчивой, мистической и ясновидящей, а вторая — практичной, более приземленной и целенаправленной. Юнг идентифицировал себя с мистической стороной личности своей матери, которую он называл ее личностью номер два. Позже он говорил то же самое и о собственной конституции.
