Но коль скоро Юнгу было предназначено следовать своим собственным путем, почему тогда он принимал такое деятельное участие в работе сначала Блюлера, а потом Фрейда? Один из ключей к этой загадке лежит в аспектах личности Юнга, которые замечали в нем другие люди, но которые, по всей видимости, оставались скрытыми от его сознания и которые он сумел увидеть только в более зрелом возрасте. Разные люди в разное время характеризовали Юнга как высокомерного, тщеславного, честолюбивого человека, жаждущего признания, проникнутого духом соперничества и даже не заслуживающего доверия. Тот факт, что подобные характеристики соседствовали с совершенно другими определениями, такими, как скромный, внимательный, открытый, чуть ли не святой, дает некоторое представление о той сложности характера Юнга, которая отражается в существовании в нем личностей № 1 и № 2. Совершенно очевидно, что ему были присущи и те и другие приписываемые ему черты, но именно власть честолюбия и соперничества, то есть сторона личности № 1, делали столь притягательными для Юнга его союзы со своими старшими наставниками.
В своей книге «Воспоминания, сновидения, размышления» (1961) (Memories, Dreams, Reflections) Юнг часто касается своего отношения к честолюбивым помыслам и соперничеству. Говоря о том, что в годы учения в гимназии он уже наслаждался плодами успехов, Юнг добавляет, что за этот успех ему пришлось заплатить слишком высокую цену, поскольку он лишал Юнга внутреннего покоя, покоя души. Он рассказывает, что даже когда ему удалось стать первым учеником в классе, удовольствие от этого было отравлено завистью к нему его соучеников. «Я ненавидел любое проявление духа соперничества, — пишет Юнг, — и если кто-то из моих товарищей вкладывал в игру слишком много азарта и духа соревнования, я немедленно прекращал игру и уходил». Юнг обладал честолюбием, но ему претило участие в межличностных конфликтах, связанных с достижением признанного успеха, претили проявления агрессии против других людей и проявления враждебности с их стороны.
В другом месте Юнг вспоминает свои студенческие годы, когда ему было около 25 лет и он учился на медицинском факультете, а затем сделал выбор в пользу психиатрии. Он вспоминает, какое разочарование вызвал его новый выбор у его учителя и товарищей. Юнг рассказывает, что он лучше всех сдавал выпускные экзамены и подвела его только неожиданная ошибка в предмете, в котором он всегда превосходил других. После этого он замечает: «Если бы не эта ошибка, я бы получил на экзамене самый высокий балл». Затем поворот мысли приводит Юнга к следующим размышлениям: «Случилось так, что еще один студент получил такое же число баллов, что и я. Это был «волк-одиночка», личность его была для меня неясна, но я подозревал, что это банальный человек. С ним невозможно было ни о чем говорить, кроме учебы. На все он отвечал загадочной улыбкой, напоминавшей мне лица эгейских статуй. Он распространял вокруг себя дух превосходства, но мне казалось, что под этой маской скрываются замешательство и неловкость, которые он испытывал в любой ситуации. Или, возможно, это был некий тип глупости? Я никак не мог раскусить его. Точно помню только то, что у меня создалось впечатление, что его честолюбие носит почти маниакальный характер, и это не дает ему возможности интересоваться ничем, кроме голых фактов. Через несколько лет он превратился в шизофреника.
Я рассказываю об этом в качестве характерного примера параллелизма событий. Темой первой моей книги было раннее слабоумие (шизофрения), и моя личность, с ее отклонением или «персональным уравнением», чутко отозвалась на эту «болезнь личности». Я придерживаюсь мнения о том, что психиатрия в ее более широком значении есть не что иное, как диалог больной души с душой врача, которая, предположительно, является «здоровой». Оба этих определения — «больной личности» и «здоровой личности терапевта» — являются в принципе в равной степени субъективными. Моя цель состояла в том, чтобы показать, что бред и галлюцинации являются не просто характерными симптомами душевной болезни, но имеют также и общечеловеческое значение».
