Федор Кузьмич вел обширную переписку с разными людьми через странников-богомольцев и постоянно получал известия, хотя тщательно скрывал от постороннего глаза чернила и бумагу. Приводилось немало рассказов о благодеяниях и услугах старца, оказанных сибирякам. Порой монаха посещали и весьма высокопоставленные сановники, с которыми он всем на удивление нередко говорил по-французски. Кроме того, очевидцы подчеркивали знание Федором Кузьмичом высшего петербургского света и закулисной придворной жизни.
Существует несколько рассказов, утверждающих, что старец Федор Кузьмич и Александр одно и то же лицо. Все они сводятся к тому, что кто-либо из людей, служивших в свое время в Петербурге, увидев Федора Кузьмича, спрашивал: «Кто это?», а затем с криком: «Это царь наш батюшка Александр Павлович!» — бросался к старцу. Тот же просил их молчать либо все отрицал.
За время пребывания в Сибири Федор Кузьмич ни разу не открыл тайны своего происхождения. Есть, правда, рассказ некоего купца Хромова, у которого старец доживал последние годы. Будто бы купец накануне смерти Федора Кузьмича прямо спросил у него: «Молва носится, что ты, дедушка, не кто иной, как Александр Благословенный, правда ли это?» И старец ответил: «Чудны дела твои, Господи, нет тайны, которая бы не открылась». Также известно, что после смерти старца Хромов, разбирая его вещи, якобы обнаружил свидетельство о бракосочетании Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. Почерковедческий анализ подтвердил вероятность идентичности записок Федора Кузьмича и Александра.
С учетом этих данных, включая многочисленные предания о старце, можно сделать предварительное заключение: прямая осанка, манера держаться и говорить, доскональное знание военной жизни, образованность, осведомленность в государственных делах и прочие приметы позволяют говорить о старце как о человеке, имевшем когда-то отношение к светской жизни и государевому двору.
Любопытна в связи с этим почти криминальная история с подменой тела фельдъегеря Маскова, поразительно похожего на Александра и погибшего на глазах императора незадолго до его смерти. В 1902 г. энтузиастам удалось найти потомка Маскова Аполлона Курбатова, профессора химий. Он поведал, что в их семье сохранилось предание, будто бы Масков похоронен в соборе Петропавловской крепости вместо императора. А в конце XIX в. в Сингапуре появилась личность, называвшая себя сыном императора Александра I, прижитого им в Сибири. О дальнейшей судьбе самозванца сведений не сохранилось, но известно, что «повсюду его принимали как высокую особу».
Если все это так, то достойно лишь восхищения, что удалился Александр не в какой-нибудь благостный и спокойный уголок Европы, «чтобы безмятежно наслаждаться добром, утвержденным в Отечестве», как мечтал он в юности, а в далекую, холодную, неприютную Сибирь, чтобы долгим тяжелым подвигом добровольного отшельничества искупить свой вольные и невольные прегрешения. Не случайно же он сказал после вторжения в Россию армии Наполеона: «Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подпишу стыд моего Отечества и добрых моих подданных».
Дополнение к гипотезам о возможности появления старца Федора Кузьмича изложил в статье «Одна из последних легенд», помещенной в саратовской газете «Волга» от 25 июля 1907 г., некий анонимный автор, подписавшийся инициалами Д. Д. «Из всего этого, — пишет хронист, — я вынес глубокое убеждение, что без признания легенды невозможно нарисовать себе духовный образ покойного Императора Александра Павловича. Именно ею объясняется и исчерпывается та двойственность личности, которая признана многими историками и которая бросалась в глаза всем современникам. Она толковалась вкривь и вкось всеми, кого поражала эта невообразимая смесь скрытности и искренности, величия и унижения, гордости и скромности, шума и тишины, вспышек характера и уступчивости, царственного величия и сознания ничтожности...»
Существует и версия, основанная на дневниковой записи Александра: «Моя биография может уложиться в три ночи, которые я не забуду никогда...»
Первая из них, как установлено историками, — убийство отца, невольной причиной и соучастником которого стал он сам.
Вторая ночь, повлиявшая на судьбу Александра, относится к первой интимной после бракосочетания. «Боже! Как она прекрасна! — записывает Александр через два дня после свадьбы. — Я никогда не смогу забыть этой ночи, в которую не сумел, не смог прикоснуться к ее белоснежному атласному телу, слишком прекрасному, чтобы возбуждать тот огонь, что рождали во мне русские женщины одним своим видом».
