– Нет, Ваня, я должен идти, что же вы меня на себе тащите, я должен идти, пойми.
Он уже не первый раз пытался подняться, но шел недолго, слишком ослаб, закашливался. А сейчас крикнул:
– Остров!
Так надоевшее за эти бесконечные дни стылое море в белых пятнах льдин здесь обрывалось. Мир странный, будто не успевший за короткое, очень холодное лето оттаять, опять готовился к зиме. Шел снег, укрывал плешины пожухлой травы, горы не растаявших старых льдин. Сотни птиц толклись на карнизах скал. По берегу в клубах пара шел большой зверь. Снег лежал на его свалявшейся шубе. Зверь шел медленно, будто припадая на одну ногу, не обращая внимания на людей. Кунлелю поднял копье. Иван крикнул:
– Нельзя, нет!
– Белый шаман умрет, – отвечал Кунлелю.
Охотники окружали зверя, который по-прежнему не замечал их.
– Нельзя, их так мало осталось! Они остались только здесь! Смотрите, он даже не боится вас, и он хромает! – кричал Ванька.
Кунлелю перевел копье на кита.
– Зверя бить нельзя, надо бить зверя, белый шаман умирать, духи не отпустить его, Мэмыл умирать, Кунлелю умирать, молодой друг умирать.
Белым шаманом Кунлелю звал Тимофея Ильича. Тот умел писать и читать…
Иван очнулся. Лицо Тимофея Ильича склонилось над ним. Было сумрачно и дымно.
– Ваня, ты очнулся! – воскликнул Тимофей Ильич. Он радостно разулыбался, заросшее бородой лицо едва виднелось в свете огня. – Мы их нашли, Ваня, нашли! Они такие большие, нас не замечают и не боятся. А ты спас своего хромого зверя, ты молодец! Не вставай, у тебя жар…
Тимофей Ильич смотрел на бледное лицо Вани и рассказывал ему про остров. Про маленькую землянку, крытую шкурами моржей, про очаг с заготовленным плавником, ждавший их с прошлого лета. Но не стал говорить, что припас был весь съеден то ли леммингами, то ли еще кем. Мэмыл с Кунлелю и еще двое охотников пошли к пасущемуся рядом стаду. Ваня метался между ними и пытался отговорить. Сломал копье у Мэмыла. Кунлелю плюнул и увел всех на побережье бить моржей. Мамонта одного – так их называл Ваня – забили вчера. Охота эта была страшной. Зверь огромный, лохматый просто шел, будто не видя мелких муравьев-людей, забивавших его копьями и топорами.
Тимофей Ильич ругался с Кунлелю, говорил, что таких зверей никогда не видел, он не нашел на острове больше ни одного стада, кроме этого. Белых медведей, носорогов нашел, моржей, громадных лохматых то ли козлов, то ли быков с витыми рогами, олени есть, леммингов тьма-тьмущая, а зверюги эти медлительные и огромные – только в этой долине, только шесть.
Он не говорил Ване об этом. Что толку причитать, такая жизнь, без охоты человеку не прожить.
Ваня лежал под ворохом шкур. Трещал огонь. Дым полз в отверстие в потолке. Летел снег.
– Здесь, на краю света, Ваня, людей нет. Звери и птицы не пуганые. Припасы все так и лежали, как оставил Кунлелю. Он и в этот раз готовит запас, который оставит в землянке. А я и не помню, как сюда добрался, как вы меня тащили. Представляешь, все это время я малым с отцом в санях катался, н-да… А отца-то давно уж нет.
– И у меня нет отца, и мамы нет, – прошептал Ваня.
И опять провалился в забытье.
Дня три мела метель. Тонны снега обрушивались на долину, ветром сметало снег с вершин вниз. Землянку занесло по самую макушку, ко входу вел глубокий лаз, который прокапывали каждое утро. Собаки спали в доме, так теплее.
Утром стадо зверей по-прежнему паслось поблизости, не обращая внимания на идущих вереницей людей с копьями и луками. Оттеплило, валил стеной снег, оседая на скалы, на головы, спины зверей, и стадо походило на идущие медленно снежные горы. Пять взрослых мамонтов, двое детенышей. Один, самый лохматый и огромный, хромал и пасся поодаль. «Малым упал со скалы», – думал Кунлелю. Глядя на хромого зверя, он видел детеныша, отставшего от стада и скользящего по краю заснеженного уступа.
Мэ сказал, обернувшись:
– Ванькин зверь. Зверь умрет, Ванька умрет.
Кунлелю кивнул и посмотрел в сторону моря, которого отсюда не видать. Далеко. Но кит появлялся в разводьях каждый день, старик слышал его, его дыхание. Кит будто ждал.
– Скоро, – сказал киту Кунлелю, утвердительно кивнув. – Скоро назад идти. Твой друг не умирать.
В этот день и другой, и третий охотники уходили на побережье. Толстые непуганые моржи, нерпы, легкая добыча, много шкур и жира.
Кунлелю совал в рот Ваньке кусочки снадобья, вонявшего тухлой рыбой. Ваня метался в бреду и называл Кунлелю то мамой, то бабушкой, иногда вдруг говорил громко:
– Пап, а они есть, мамонты – они есть, я вчера видел. Прилетай…
Тимофей Ильич от этих слов Ванькиных заходился в кашле, сгибался пополам, выбирался из дымной, тесной землянки. Надевал вороньи лапы и отправлялся за плавником. За ним увязывался Рваное Ухо, строгий пес с умными глазами. Трусил следом Лохмач и возвращался. Тенька взлаивал вслед, но опять с важным видом укладывался в утрамбованную лежку: хозяин приказа отправляться не давал.
Было морозно, серо, сыпал снег. Голые черные вершины курились.
