– Убили меня там, Веня. Гарпуном. Вытащили на берег. Я все ждал, что Ванька-придурок вернуться захочет, а он не захотел. Я, говорит, еще чуть-чуть, Горя, тут поживу, можно? Тимофей Ильич на следующий год за яшмой собирается! Главное, говорит, Веньке скажи, что я вернусь… Я мельтешил у берега, фонтаны пускал, а он с обозом ушел, с девчонкой этой. Только шаман знал, что я не кит, да Ванька, но они меня уже не видели. В море я со зла ушел. Охотники из другой общины меня убили. А Ванька мамонта спас.
– Ты не психуй, Горя, а то опять кома накроет! – возмущенно зашептал Венька, шаря кнопку, вызывая врача, удерживая Горю, чтобы не вставал. – Лежать, лежать, кому сказал! Главное ведь, что ты вернулся, и Ванька, значит, вернется. Увидит этого… лемминга в короне, как обрадуется, и вернется, а как же иначе! Мы же поклялись на Землю слетать, ты помнишь? Втроем!
Залив, хорошо видный со школьного холма, сегодня разгладился. Спокойно дремали полуденным сном яхты, приспустив флаги и паруса, как будто веки смежили. Анна помахала ребятам рукой и побежала вниз – все быстрее, быстрее, ударяя ботинками по тропе, не обращая внимания на цепляющиеся веточки тамариска. Вообще-то на пологой стороне холма была вполне пристойная дорога, но Анна-то живет – вон, в двух шагах. Перед самой брусчаткой она чуть затормозила, подняв клубы пыли, но тут же помчалась еще быстрее, только сумку к себе прижала, чтоб не колотилась по ногам. Вдоль наклонной улицы, распугав голубей. Вдоль разноцветных трехэтажных домиков, где на мансардах то чайки, то солнечные веснушки, а во дворах зеленеет миндаль. Кажется, еще немного – и Анна, не боясь замочить косу, с разбегу влетит в прохладное сентябрьское море, чтобы крепко обнять его за волну.
Но нет – она остановилась у дверей, едва заметных с улицы, дверей в узкой стене двухэтажного зеленого домика, зажатого меж более высоких соседей. Отдышавшись, Анна привычно подергала колокольчик: короткий звонок и длинный, как буква «А» на морзянке.
– Аннушка! – донеслось из-за двери. Мама впустила Анну в дом, в неширокую прихожую, приобняв за плечи мокрой от мытья посуды ладонью. Рыжеватые мамины кудри стягивала косынка. Из кухни тянуло запахом бульона.
Анна в ответ потянулась на цыпочках, чмокнула маму в щеку и затараторила, стаскивая ботинки:
– Обед готовишь? А нас вот пораньше отпустили. По биологии у нас была посадка кустарников, вот мы закончили, и я сразу домой. На математике объясняли что-то ужасно сложное, но оно нужно для замеров расстояний по звездам, а может, настроений звезд – никто пока толком не понял, но примеры уже решали, а завтра обещали продолжать. А Зоя, с которой я сижу…
– Аннушка, – сказала мама, останавливая ее, – у меня такая новость, что ты точно захочешь узнать ее сию секунду и не потерпишь ни единой терции ожидания. Письмо пришло!
– Ой, – тихонько сказала Анна, хотя больше всего ей хотелось завопить: «Ура!» – но боязно было вспугнуть счастье. Мама так же тихонько и счастливо засмеялась в ответ на восхищенный дочкин взгляд. Конечно же, писем было два.
Конверт для Анны, плотный, как обертка абиссинского шоколада, дожидался на обычном в их доме месте для почты – на маленьком кривоногом трюмо.
Анна стиснула письмо обеими руками и со всех ног помчалась вверх по лестнице. Там была ее собственная комната, со скрипучим дощатым полом, пестрым половичком и высоким, до потолка, платяным шкафом – всего содержимого его полок и коробов не помнила даже сама Анна.
Закрыв за собой дверь, она отбросила в угол сумку с тетрадями, раздвинула занавески – больше света! – и села за свой письменный стол.
Письмо было словно бы тяжелее обычного. Как ни хотелось ей немедленно порвать конверт, Анна достала шкатулку-маникюрницу, чтобы осторожно вскрыть его пилочкой.
Внутри обнаружился только обыкновенный листок из грубой бумаги, исписанный с обеих сторон и сложенный вчетверо. Девочка развернула его и стала читать.
