«Кунлелю сказал, если сегодня не остановит Ваню, то он уйдет, – думал Тимофей Ильич. От дыма, запаха кож, лекарского снадобья и курящихся трав до сих пор мутило. – Ванька уходить, так и сказал».
Старик выгнал всех на мороз. Охотники ушли направо, к побережью, Тимофей Ильич пошел налево, вчера там видел много плавника.
И обернулся.
За спиной раздался глухой звук бубна. Когда Кунлелю бил в свой бубен, ты будто вставал на ходули. Мир становился зыбким, шатким, земля оказывалась далеко-далеко внизу, под облаками. Удары сыпались глухо, в такт сердцу, и оно замирало, шло тише, еще тише. Очень хотелось домой, полететь, побежать, хоть бы мамонтом или леммингом.
Горя уже не приходил в сознание. Врачи назвали это комой. Веня твердил, что Горя кит. Петрушин каждый день ходил в больницу, сидел рядом с Венькой. То задумчиво покачивался на своем плавающем табурете, то тревожно хватался за него и кружил по комнате.
– Как же вас угораздило! – говорил он. – Как же так?! Теперь они оба там, в прошлом. Эх вы, мамонтоспасатели! А теперь что делать? Егора надо возвращать, только он знает дорогу назад. Ты говори с ним, говори, Вень.
Трепал Веньку по голове и вскоре уходил.
Веньке разрешили оставаться с другом. Он соскакивал ночью, всматривался в свете приборов и ночного освещения в лицо Гори и тихо звал его, и говорил, говорил. Про океан, про россыпи живых раковин на отмелях, про подводные города, где плавучие фонари светили день и ночь. А то вдруг отчаянно шептал:
– Возвращайся, Горя. Как же я тут без тебя, без Ваньки?!
И подозрительно шмыгал носом при этом.
В землянке было дымно, тепло и тихо. Пахло кислым, горьким. Почему-то казалось, что полынью, горький ее дух тянулся над тем осенним пожухлым полем, которым ехали совсем недавно. Коршун кружил в небе. Дорога не дорога, две колеи. Десять всадников, две повозки, две телеги с кухней, шатрами и одеждой теплой – вот и весь обоз.
Поле с ползущим по нему обозом качалось далеко внизу, облака водянистые и осенние, полные холодного моросящего дождя, плыли с севера. Над облаками шла бабушка поливать саженцы черники в оранжерее, мама что-то говорила, улыбаясь и неслышно, под облаками Ваня видел всадников, нашел среди них себя, смеющегося и на Звездочке, и русоволосую девчонку в заячьем полушубке, ехавшую рядом на Белом и что-то рассказывающую…
Ваня рассмеялся и очнулся.
В землянке никого не было. Огонь в очаге погас, вспыхивали лишь угли. Тянуло холодом от полога и отверстия в крыше. Ваня выбрался из кучи шкур, долго искал одежду. Нашел свой полушубок, сумка с рисунками почему-то висела прямо над ним, над тем местом, где он столько провалялся в бреду. «Меня привязали будто», – усмехнулся Ваня, снимая сумку с кожаной петли.
Выбравшись наружу, выкарабкавшись по крутому лазу в снегу наверх, Ваня рухнул в сугроб, ноги подкосились от слабости. Потом долго барахтался, проваливаясь и проваливаясь все глубже. Порадовался, что не ушел далеко, вернулся и долго искал вороньи лапы. Их ему показал Тимофей Ильич, когда собирались. Ваня тогда посмеялся этому странному приспособлению, и правда напоминавшему воронью лапу. А сейчас искал. Должна быть его пара, не может не быть… Нашел. Они висели на той же петле, что и сумка с рисунками…
А потом рисовал, пока не замерз совсем на ледяном ветру. Сова белая уносила лемминга, вдали паслось стадо заснеженных зверей с витыми рогами. Все подряд рисовал. Листки были усеяны набросками…
Шкуры, мясо, жир, бивни моржей складывались в ледянку уже третий день.
– Значит, назад пойдем, – сказал Тимофей Ильич. – Не знаю даже, что хуже – оставаться или идти назад. Но еще сентябрь, лучше попытаться.
Уже и в землянке был оставлен немалый запас. И вот вечером двенадцатого дня Кунлелю сказал:
– Утро идти.
Утро настало морозное. Приплюснутое солнце, огромное, ослепительное, висело невысоко. Краски четкие и какие-то незабываемые заставляли Ваню смотреть и смотреть на горы и снег. Уходили вереницей, таща ледянку вместе с шестью собаками. Ваня жадно искал мамонтов, но их не было. Каждый день стадо уходило все дальше вглубь долины, и вот теперь в самый последний день их не видно совсем…
Через два часа погода сменилась, с севера потянулись облака. Замело, закружило поземкой. Но метель все не могла разыграться, Кунлелю смотрел на горизонт, качал головой и опять шел.
Ели мороженую рыбу, топили жир и грелись. Ночевали в ледянке. Утром опять шли, петляя между разводьями.
До чистой воды добрались на следующий день. Ледянка полетела по воде, в семь весел. Весла мелькали слаженно, шкуры укутывали от брызг и леденящего холода. Смешалось море, небо. Только тяжелый плеск волны по днищу, шуршание шуги, сиплое дыхание. Рывок за рывком. То впереди, то рядом шел кит…
Однажды Горя вдруг вздохнул, закашлялся и открыл глаза. Рядом, держа Горю за руку, чтобы не пропустить, когда тот очнется, свернувшись на полу, на надувном матрасе из набора врача-спасателя спал Венька. Рука соскользнула, и Венька сунул ее под щеку, так и не проснувшись. Подскочил он от голоса Гори. Тот, закрыв глаза, хрипло сказал:
