Как-то раз, было это также в начале июня, во дворце Бодуэна на одном из королевских приемов, Гуго де Пейна представили русскому князю Васильку Ростиславичу, сопровождавшему в Иерусалим игумена Даниила. Князь и рыцарь уже встречались мельком и в Константинополе, и во время осады Тира в прошлом году, но случая побеседовать так и не представлялось. Теперь же, оставив их вдвоем, граф Танкред тактично отошел в сторонку, он до сих пор чувствовал свою вину перед де Пейном за свое вынужденное бездействие возле Тира. Далекая Русь, ее народы и земли давно привлекали Гуго, будоражили его сознание. Он представлял себе эту страну, хорошо зная ее историю, ее борьбу со степными и кочевыми племенами, лишь относительно недавно, три века назад принявшую христианство, как страну-полигон, где постоянно проходят испытания на крепость духа, где свято защищают и хранят христианские обычаи, которые, казалось бы, в ином государстве, могли быть и отринуты под столь мощным давлением вражеских сил извне и изнутри.
Статный, светловолосый князь, охотно и открыто отвечал на интересующие де Пейна вопросы; речь у него была медленная, плавная; и сам он весь напоминал какую-то красивую, заморскую ладью, приплывшую в Иерусалим через Византию. Два воина и рыцаря быстро нашли общий язык, разговорившись на близкие темы: об мусульманской опасности, угрожавшей всему христианскому миру, о расколе католической и греко-православной Церквей, об иудеях, которые вели свою, тайную борьбу за господство, заполняя собой любую образовавшуюся щель или пустоту. Князь Василько посетовал, что еще совсем недавно на Руси торговому люду проходу не было от иудейских купеческих колоний, державших всю торговлю и с Византией, и с Востоком в своих руках.
— Великую свободу и власть имели они при князе Святополке, — горько произнес он, — из-за чего многие купцы и ремесленники разорились, а другие прельстились их золотом, продались за звонкую монету. Но когда на Киевский престол сел Владимир, сами киевляне многих жидов побили, к вядшему удовольствию простого народа. И веру жидовствующую отвергли. А потом, многие князья съехались по зову Владимира у Выдобича и установили закон: из всех русских земель всех жидов со всем их имуществом выслать и впредь не впускать!
— Когда вы намерены вернуться назад? — спросил де Пейн.
— Через год, с окончанием миссии игумена Даниила.
— Тогда у нас еще будет много времени потолковать обо всем. Пока же советую вам не налегать так на это фалернское вино, — предупредил Гуго. — Его везут морем, и для сохранности добавляют в бочки смолу, мраморную пыль и прочую гадость.
— Опять штучки иудеев! — воскликнул князь.
— Не только. Если вы не прочь, я готов угостить вас настоящим византийским — из виноградников василевса, мне как раз недавно прислал в подарок сам Алексей Комнин. Мои апартаменты недалеко отсюда, в Тампле.
— Согласен! — произнес князь Василько. — Только пригласим и моего игумена Даниила, я не хотел бы оставлять его одного.
Направившись к выходу, Гуго де Пейн краем глаза видел, как обиженно и чуть гневно смотрит в его сторону черноволосая принцесса Мелизинда, к которой он не подошел за весь вечер ни разу; ее тревожило и долгое отсутствие графа Зегенгейма, словно нарочно избегавшего королевских приемов. Закусив алую губку, принцесса нервно похлопывала себя веером по ладони, провожая взглядом двух высоких витязей и присоединившегося к ним седобородого старца в монашеской рясе, который казался тонкой березкой между двух мощных тополей. Она не слышала обратившегося к ней отца и вздрогнула, когда он дотронулся до ее руки.
— Куда вы смотрите? — спросил король. — Я говорил о том, что вскоре в Иерусалим прибудет из Европы один рыцарь, с которым я связываю определенные надежды, и мне хотелось бы, чтобы вы приняли его как можно любезнее.
— Хорошо, отец, — потупив взор, ответила принцесса.
— Этот рыцарь из знатного французского семейства, чей род не уступает королевскому, — продолжил Бодуэн, извещенный на днях графом Шампанским. — Приглядитесь к нему, моя радость.
— Я буду послушна вашей воле, — отозвалась Мелизинда, негодуя в душе и на Гуго де Пейна, и на Людвига фон Зегенгейма, которые, по ее разумению, были или слепы, или чересчур поглощены своими ратными делами. Но ни то, ни другое не оправдывало их в ее темных глазах, горящих огнем любви.
