По пути им встречались бежавшие, раненые, истерзанные рыцари, купцы, жители-христиане, рассказывающие ужасные вещи. Наблус практически разрушен и опустошен, города Самарии в огне, граф Руаез разорван обезумевшей толпой, которая вооружена самодельными пиками, вилами, серпами; убиты многие из его окружения — бароны, чиновники, судьи, сборщики налогов; захвачена в плен сестра Бодуэна I, находящаяся проездом в Наблусе Гертруда — судьба ее неизвестна… Над всей областью поднимается черный дым!
Гуго де Пейн хладнокровно собирал мечущихся людей под свои знамена, отправляя в тыл лишь тяжело раненых, и продолжал свое продвижение вперед. Ему претило вступать в сражение с разрозненными толпами крестьян, вооруженных чем попало, но иного выхода он не видел. Как иначе навести порядок в мятежной Самарии? Уговаривать обезумевших людей? Другие тамплиеры разделяли его чувства. Граф Зегенгейм ехал рядом и тяжело молчал. Сбоку подъехал Бизоль де Сент-Омер и проворчал:
— Драться с пастухами? Не на это рассчитывал я, отправляясь с тобой в Палестину, Гуго!
— А ты можешь вернуться в Иерусалим, — сухо отозвался де Пейн. — Я не буду против.
— Зачем ты так говоришь? — обиделся Бизоль и отъехал прочь.
— Но он прав, — заметил Роже де Мондидье. — Мы рыцари, а не мужланы, чтобы переться на вилы.
— Тогда скажите мне: как навести в Самарии порядок и освободить попавшую в плен королеву Гертруду? — произнес де Пейн, сдерживая гнев. — Вы боитесь запачкать чистые руки, но я также дорожу своей честью, а совесть и разум подсказывают мне, что мы не можем повернуть вспять! В конце концов, против нас выступили не женщины и дети, а сильные, обозленные мужчины, и удар серпом по… шее, не менее страшен, чем нанесенный острым мечом.
— Все так, — согласился вступивший в разговор граф Норфолк. — Но где гарантия, что нас потом не обвинят в порочащих благородство поступках?
— Поверьте, нас будут еще много в чем обвинять, — сумрачно проговорил Гуго де Пейн. — Нас еще смешают с такой грязью, что вам и не снилось, а потомки будут приписывать нам все смертные грехи… Вас, граф, могут изобразить отъявленным скупердяем, Бизоля — грубияном, Роже — пьяницей, Гораджича — христопродавцем, а Виченцо припишут скотоложество и соитие с трупами…
— Но почему?! — в изумлении вскричал Виченцо Тропези, побледнев от негодования.
— Потому что люди завистливы и неблагодарны, — ответил за де Пейна с легкой улыбкой маркиз де Сетина. — И какие бы подвиги вы ни совершили, как ни громка была бы ваша слава, всегда найдутся охотники развенчать ее, унизить и растоптать. Этому учит вся мировая история. И более всего зависть и злоба возрастают по отношению к мертвым, когда удобнее всего лягать уснувшего вечным сном льва. Помните об этом, Виченцо, и не обращайте внимания на то, что будут говорить о нас потомки. Прошлое — мертво, будущее — неизвестно, вечность для вас — лишь в настоящем. Не думайте о злословии, творите благо, и Господь, а не люди, воздаст вам за все сторицей!
— Я согласен с вами, — произнес молчавший дотоле Андре де Монбар. — Может статься и так, что наших последователей, идущих за нашими тенями, вообще когда-нибудь сожгут на кострах, как еретиков и отступников. Что ж… На все воля Божья!
— Почему вы сказали: «наших последователей»? — спросил Людвиг фон Зегенгейм, удерживая рвущегося вперед коня. Монбар взглянул на Гуго де Пейна, словно предоставляя ему слово.
— Потому что мы связаны уже не только узами дружбы. Но теперь еще и братством Ордена тамплиеров… — ответил мессир.
Нет сомнения, что именно вам надлежит удалять соблазны из Царства Божьего, подрубать под корень растущие шипы и прекращать распри…
Восстание в Самарии было подавлено; мятежные толпы рассеяны, зачинщики выявлены и казнены, королева Гертруда освобождена и возвращена в Иерусалим. Подавление бунтовщиков прошло даже быстрее, чем рассчитывал Гуго де Пейн: при одном виде вооруженных, сосредоточенных, блещущих доспехами рыцарей, они бросали палки, серпы и вилы и кидались наутек. Лишь граф Норфолк, которому не везло в последнее время, вновь получил еще один шрам на щеке от брошенного в него камня; да Людвиг фон Зегенгейм был легко ранен в грудь выпущенной из толпы стрелой, которая пробила нагрудник и застряла в кольцах кольчуги, рассеча кожу в области сердца. На это прежде всего обратил внимание алхимик Симон Руши, когда рыцари вернулись в Иерусалим.
— Что я вам говорил! — радовался он, словно сам стрелял в Наблусе из лука. — Ровно год назад я вам предсказывал, что в это время вас ранит стрелой простолюдин. А вы не верили!
— И теперь не верю, — усмехнулся немецкий граф, убеждений своих не меняющий. — Скорее я склонен верить тому, что ради вашего пророчества вы сами и подстроили все это восстание в Самарии.
