— Всему свое время, как говорил Экклезиаст, — спокойно ответил на это Зегенгейм, метко выпуская стрелу, а Иштван поспешил установить новую мишень. — В конце концов, стреляя в одно, мы всегда поражаем другое, не то, куда нам хотелось бы попасть. Любая цель — призрачна, и если нам кажется, что мы достигли ее, то мы так же ошибаемся, как и в том, что родились на свет. Все — мираж…
— Что-то я не совсем понял вас, — смутился Бизоль. — Ну да не в этом дело. Как-то раз вы сказали мне, что знаете кто поджег храм?
— Вернее, догадываюсь… Та женщина — Эстер, донна Сантильяна. Помните, вы еще обнаружили в ее доме пропавшего Гуго де Пейна?
— Да, конечно!
— Она стояла тогда рядом с князем Васильком, а мы с Бломбергом — неподалеку от них. Я видел, как она бросила свою накидку на свечи; уверяю вас, что это не было случайностью. Затем пламя от накидки охватило несчастного князя. Она — виновница случившегося. И на ее совести смерть тех сотен сгоревших заживо в этом адском огне, — с этими словами Людвиг выпустил еще одну стрелу, вдребезги разбивая голову-тыкву.
— В таком случае, она достойна самой суровой кары! — воскликнул Бизоль.
— И я знаю, как ее наказать, — посмотрел на него Людвиг, не глядя спуская стрелу: куски от тыквы обрызгали стену.
— Может быть, вы станете стрелять с завязанными глазами? — подивился Бизоль.
— Зачем? Я и так мало что вижу на этой земле, — равнодушно заметил Людвиг. Бизоль еще некоторое время молча стоял рядом, чувствуя, что в душе Зегенгейма происходят сильнейшие бури и смятения. Он не знал — чем помочь ему, что сказать? А Людвиг выпускал одну стрелу за другой, и, казалось, все глубже и глубже уходил в себя, как закрывающаяся в раковине жемчужина.
— Когда вы думаете разобраться с этой… иудейкой? — спросил наконец Бизоль, ковыряя носком землю.
— Не сейчас, — словно бы очнулся Людвиг, мягко нажимая на спусковой курок.
В этот день в Иерусалим вернулся Гуго де Пейн. Сопровождали его всего два человека — маленький китаец Джан и грек Христофулос, который решил отныне добровольно содействовать мессиру и по мере своих сил и опыта способствовать благу Ордена тамплиеров. Он как бы заступил на место убитого во время страшного бунта Роже де Мондидье. Уехавший вместе с де Пейном из Константинополя граф Шампанский должен был прибыть несколько позднее, задержавшись на пару недель в Цезарии, у наместника Шартье.
Тот роковой день, когда обезумевший народ терзал тело Роже де Мондидье и Нивара, когда графу Шампанскому лишь чудом удалось вырвать Гуго де Пейна из сотен тянущихся к нему рук, когда по площади волокли мертвого императора, — до сих пор стоял перед глазами мессира, вызывая гнев и отвращение ко всему миру, жестокому и вероломному. Из Константинополя они уехали вечером, успев пробиться к пристани. Но перед тем де Пейну удалось побывать в домике Пселла и повидаться с Анной Комнин. Без всякой надежды он предложил ей позабыть все их разногласия и покинуть сей рушившийся город вместе — куда ей будет угодно. В Иерусалим, в Италию, во Францию, хоть в неведомую Киевскую Русь, о которой так много рассказывал и князь Василько, и Зегенгейм. Но византийская принцесса лишь холодно поблагодарила его, а ее вишневые глаза, которые он любил больше всего на свете, были неподвижны и недоступны ему.
— Вы делаете свой выбор? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Как и вы — свой… — отозвалась она, отстраняясь от его протянутой руки.
— Что вы собираетесь предпринять?
— Переждать смуту, — сказала она. — Я верю, что мой отец жив. Я не могу уехать.
Мог ли Гуго де Пейн произнести страшные слова, что лишь недавно видел тело императора на площади? А мог ли он убить веру дочери василевса? Теперь они были так далеки друг от друга, как две звезды в бездонном мраке неба.
— Прощайте, — глухо произнес он. — Я знаю, что мы больше никогда не встретимся.
Что-то дрогнуло во взгляде принцессы. Она шагнула навстречу и коснулась рукой его щеки.
— Главное — мы были вместе, — сказала она тихо почти прошептала. Тотчас же отвернувшись, Анна Комнин отошла вглубь комнаты и стояла так, не поворачиваясь, пока за Гуго де Пейном не закрылась тяжелая дверь. И лишь затем — она дала волю слезам…
Корабль вынес Гуго де Пейна и остальных к берегам Синопа. Никто из них не знал, что случилось дальше в Константинополе. А произошло, казалось бы, невероятное: василевс Алексей был жив, его дочь Анна оказалась права — сердце подсказывало ей, что он не мог умереть! Был убит его двойник, жизнь которого, протекавшая в сытости и довольстве, хотя и в темнице, и предназначалась эпархом Стампосом для подобных непредвиденных случаев. В нужный момент он был явлен разъяренной толпе, и, ничего не подозревая, сыграл последнюю, главную роль в своей жизни — роль императора Византии. Вознесясь в последние минуты своей жизни на недоступные простому смертному вершины, став василевсом лишь для того, чтобы умереть, он принял мученическую смерть, а имя его так и осталось тайной, о которой знали лишь немногие приближенные Алексея Комнина.
