необходимость прибыть к твоим стопам.
- Кто он? - испытующе спросил шах.
- Князь Шадиман, из фамилии Бараташвили.
Шах одобрительно посмотрел на Саакадзе, но все же решил задобрить
имеретинское духовенство.
На отпускном приеме посольства шах Аббас заинтересован расспрашивал о
значении святого Георгия для грузинской церкви. Он подарил богатую, золотом
окованную саблю в дар почитаемому имеретинцами храму святого Георгия.
Эту саблю Малахия впоследствии повесил в Мравалдзальском храме в знак
славы и чести церкви, внушившей страх и уважение даже такому изуверу, как
шах Аббас*.
______________
* Знаменитый грузинский историк Вахушти (XVII в.) замечает, что сабля в
Мравалдзальской церкви подарена шахом Аббасом не из любви к религии
христианской, но для чести и славы собственной. Сабля находилась в церкви
еще в 1745 г.
Над Гори плыл теплый полдень. Перистые облака белым опахалом лениво
покачивались над крепостью. Укороченные тени причудливыми зверями отдыхали у
оград. Яблони оделись в белый цвет, словно в чадру, разрисованную нежными
красками.
Шадиман, гуляя в саду, любовался расцветающими розами.
В Гори князь Шадиман вел уединенную жизнь. Он встречался только изредка
с Багратом и Андукапаром, избегая остальных князей. И лишь по приглашению
шаха Аббаса появлялся во дворце, блистая, как всегда, остроумием, и убеждал
- дела царства переутомили его ум. Но на самом деле Шадиман готовился к
политической беседе с шахом, он не сомневался, что она состоится. Беседа
могла пойти по извилистым путям персидской хитрости, и надо заранее
подготовить камни и ямы.
В Марабдинском замке князей Бараташвили на стенах висело накопленное
веками оружие. Предки Шадимана, выходя из замка, всегда брали с собой
подходящее к случаю оружие: меч, копье, лук, кинжал или панцирь, щит, шлем и
чешуйчатую кольчугу.
И сейчас Шадиман, выслушав повеление предстать перед солнечными глазами
шах-ин-шаха, мысленно снял со стены Марабдинского замка охотничий нож.
Уже полчаса шах расспрашивал Шадимана о его владениях, о древности
знамени, об историческом прошлом Восточной Грузии и, наконец, о Луарсабе.
"Конечно, - думал Шадиман, - не заботливость руководит персом, и мне не
мешает обострить зрение и слух".
- Могущественный "лев Ирана", не только любовь к моему воспитаннику
вынуждает меня просить за царя Луарсаба... Он всегда был предан грозному, но
справедливому шах-ин-шаху.
- До меня дошло, что из преданности ко мне он сговаривался со Стамбулом
и Русией.
- Великий шах-ин-шах, сговариваться можно со всеми, это подсказывает
мудрость, но разве Луарсаб осмелился тебе изменить? Разве он впустил в
Метехи посла Оттоманской империи Али-пашу? Разве не Луарсаб отклонил
домогательство единоверной Русии, предлагавшей против тебя войско с огненным
боем? Только присутствие Георгия Саакадзе в иранском стане вынудило царя
Картли преградить путь войскам властелина над властелинами. Но разве зоркий
из зорких шах-ин-шах не знает о неизменном желании Луарсаба быть под
покровительством "средоточия вселенной"?
- Аллах просветил меня и обратил сердце к Луарсабу. И тебе верю, князь.
Пусть Луарсаб без страха предстанет предо мною, я возвращу ему Картли.
- Великий шах-ин-шах, да прославится имя твое! Еще при царе Георгии я
утверждал: против великого шаха Аббаса не устоит ни один завал... Но... не
всегда стрела попадает в цель. Я неоднократно предупреждал Луарсаба
страшиться не "льва Ирана", справедливого из справедливых, а помета в
собственной стране... Ибо сказано: из ячменного зерна не вырастет роза.
Шах расхохотался. Он с удовольствием рассматривал Шадимана, вслушиваясь
в изысканную персидскую речь. И неожиданно почувствовал, что этот чуждый для
него князь как-то ближе ему, чем Саакадзе. Жаль, этот грузин любит управлять
царством, а не битвой. "Льву Ирана" таких не надо.
- Твоя печаль о Луарсабе достойна похвалы, но разве мудрый правитель
должен заботиться об одном царе? Разве где-нибудь сказано - дорожи выжатым
лимоном?
- Великий шах-ин-шах, конечно, все надо предвидеть. Последнее время
мысли Луарсаба обращены больше к богу.
- А умного Баграта - к трону... Но, говорят, народ Луарсаба любит? -
прищурился шах.
- Светлейший Баграт тоже имеет право на картлийский трон. Народ это
знает. Но разве народ должен управлять страной, а не царь?
- Князья, ты хочешь сказать, Шадиман?
- Нет, великий "лев Ирана"! Князья - только око царя.
Шах снова рассмеялся, но вдруг нахмурился:
- Да просветит меня аллах! Что же, по-твоему, царь?
- Ум и сердце.
Шах усмехнулся:
- Мудрый князь, может, тебе приснилось в сладком сне, что у азнауров
око хуже, чем у князей.
- Мудрейший из мудрых повелитель Ирана, сколько барса ни ласкай, как
его ни натирай благовониями, всегда от него будет исходить запах дикого
зверя. Пусть барс сто лет лижет твои ноги, все равно когда-нибудь укусит.
Аббас вновь почувствовал родственность мыслей своих и Шадимана. "Но да не
омрачит аллах мою голову, не следует верить этому "змеиному" князю. Разве
