золотисто-синие лучи, пыталось выглянуть светило, Феодосий решительно взобрался
на фыркающего мерина. Служка проворно скрутил бурку, и не успел Арсений
крякнуть, как его подхватили и втиснули в седло.
- Напрасно, отец Феодосий, стараешься, сатану не перехитришь, - ибо
троица для него не предел... Трижды троица, может, его и успокоит...
Как ни странно, Арсений почти угадал. Облегчившись у самой стены Телави в
десятый раз, Арсений повеселел и заявил, что способен сейчас доскакать до самой
трапезной Филиппа Алавердского.
Но не успели они крадучись приблизиться к боковой башне, как ворота с
шумом распахнулись. "Господи, помилуй! Что с паствой?!" - Феодосий вздрогнул:
навстречу бежали толпы, размахивая кизиловыми ветками, на которых висели
недозревшие красноватые ягоды.
Телавцы не сомневались, что за церковниками следуют русийцы с огненным
боем и вот сейчас они вольются в ворота гремящим бесконечным потоком.
Неистовые вопли "Ваша! Ваша!" отозвались в голове Феодосия, как: "Осанна!
Осанна!". "Помилуй мя, богородица! Вознамерился въехать подобно весеннему
ветерку на крыле ласточки, а по милости чревоугодника Арсения въезжаю подобно
иерусалимской ослице".
Невеселые мысли Феодосия прервал царский азнаур: взяв под уздцы мерина,
он твердо заявил, что царь немедля требует к себе посольство.
Сопровождаемые восторженными возгласами, духовники понуро поплелись во
дворец. И вмиг все стены дворца облепили нетерпеливые горожане...
Но вот настал час полуденной еды. Крики восторга сменились удивленными
восклицаниями. Потом настал час вечерней еды, а дворец не переставал походить на
заснувшую черепаху. Только раз нарушилась непонятная тишина: торопливо, словно
на пожар, промчался на пегой кобыле Филипп Алавердский, затем запыхавшийся
игумен Харитон, а следом, скопом и в одиночку, отцы церкови и настоятели
монастырей. Дворцовые ворота распахнулись и вновь захлопнулись. И опять
воцарилась гнетущая, напряженная тишина.
Давно был съеден недозрелый кизил, и голоса телавцев становились все
кислее и кислее. На солнцепеке уныло поникли листья; уже кое-кто хлестал соседей
оголенными ветками, отвечать было лень; уныло поникли головы, ждали чуда,
ждали... Впрочем, уже сами не знали, как дождались первой звезды на утомленном
небе.
- Уходят! - облегченно вздохнул Джандиери. Ни отдых, ни еда не освежили
царя, придворных и духовников. Поражение грузинского посольства было так же
невероятно, как дождь из золотых монет. Что предпринять? Страшило отношение
Картли: злорадство азнауров, торжество князей, насмешки майдана. И не
воспользуются ли соучастники Моурави слабостью Кахети, не попытаются ли
отложиться? Ведь только устрашенные возможностью прихода русийских стрельцов,
смирились Мухран-батони, Эристави Ксанские и даже старый Липарит, имеющий за
своей спиной немало княжеских фамилий.
Первый высказал эти опасения встревоженный Джандиери, предлагая немедля,
пока еще не докатилась до Тбилиси весть о неудаче, передать Моурави ведение
приближающейся войны. Растерявшиеся князья уже не спорили, многие робко
поддержали Джандиери. Красные пятна покрыли скулы царя. Такой удар по самолюбию?
Нет, подобное унижение не сможет стерпеть Чолокашвили и тем более Зураб
Эристави.
- Любой ценой надо найти способ обезоружить Саакадзе, обезвредить Мухран-
батони, остальные сами притихнут.
Вот тут-то и подал Феодосий хитроумный совет. Сразу повеселели царь и
придворные, припомнив, что не они, а католикос настоял на посольстве в Русию.
Конечно, царь Теймураз, покорный сын церкови, повиновался святому отцу и... даже
прикрикнул на некоторых князей, предсказывавших неудачу... Вот, к примеру,
Джандиери на евангелии может поклясться, что протестовал. А разве архиепископ
Феодосий, не осмелившийся возражать католикосу, был согласен? От бесполезной
отправки послов в Русию предупреждал и епископ Филипп Алавердский, напоминая о
предыдущих неудачах кахетинских послов в Московии. Но кто осмелился
противоречить святому отцу? Кто?! Увы, поздним сожалением делу не поможешь...
Так телавцы и не сподобились увидеть, как на рассвете из Южных ворот
выскользнул Феодосий, а следом все бывшие с ним в Русии, - спешили с докладом к
католикосу. Рядом с кобылой Феодосия перебирал стройными ногами аргамак Филиппа
Алавердского. Позади, почтительно отступив, тянулись иноходцы монашеской братии
и прислужников.
Но зато в полдень изумлению телавцев не было границ. Царь - сам светлый
царь Теймураз! - с пышной свитой выехал в Тбилиси, ибо святой отец возжелал
благословить меч династии.
За царем следовал Зураб Эристави, якобы тоже принять благословение, а на
самом деле придвинуть свои арагвские дружины к Тбилиси на случай сопротивления
сторонников Моурави.
Теймураз сокрушался: если бы царь русийский пожаловал помощью, то, как
заранее порешили, благословлялись бы на битву в Алавердском монастыре.
Телавский майдан вдруг насторожился. Что? Что привезли из Руси посланные?
Неужели, кроме лампад и кадильниц, только свои подрясники?! И поползли разговоры
- правда, тихие, ибо царь не любил, когда говорили громко о неугодном ему. Еще
