но додумывать причину этого было некогда.
Теймураз вошел шумно, поблескивая красноватыми глазами, снисходительной
улыбкой отвечая на приветствия. Величественно опустился он в кресло и, к
изумлению Джандиери, развернул свиток с голубой каймой.
Голосом великого стратега Теймураз стал зачитывать хитроумный план войны
с грозным "львом Ирана". И вот от подножия тушинских гор до берегов Алгети
пронеслись бурные ветры, промчались грозовые тучи, засверкали молнией мечи,
загрохотали щиты.
Сначала растерянно, потом восхищенно князья и архипастыри слушали
неожиданное откровение. Перед ними огромная шахматная доска, и царь, как опытный
игрок, заранее разгадывая любые ходы противника, озадачивал его неожиданной
перестановкой фигур: то группируя конницу, то образуя линии засад, то внезапно
обрушивая квадраты копьеносцев на ревущих верблюдов, то перебрасывая конную
колонну во вражеский тыл, то сжимая подковой красноголовую лавину. Беспрестанно
путая ходы противника, царь, держа в крепкой деснице судьбу боя, не переставал
вносить сумятицу во враждебные тысячи и сеял панику на ратных полях.
Потом Теймураз остановился на решительных мерах обороны, на случай, если
шах Аббас опрометчиво вторгнется с трех сторон.
Не выдержав, князья выкрикнули: "Ваша! Ваша царю царей, светлому
Теймуразу!"
Милостиво улыбаясь, Теймураз, слегка повысив голос, зачитал завершающие
ходы боя.
Джандиери вытер со лба холодный пот: именно этим замыслом восхищался он
ночью... И именно этот замысел вызвал неистовые рукоплескания князей. И, больше
не сдерживаясь, Зураб, выскочив на середину зала, исступленно закричал:
- Такое мог придумать только Великий... - с губ чуть не сорвалось:
"Моурави". Он запнулся и, захлебываясь, повторил: - Великий Александр
Македонский! Князья, нет сомнения, богом данный нам царь Теймураз поведет
Кахети-Картли к неслыханной победе.
- Мы еще возжелали сказать вам... - Теймураз выставил правую ногу,
оглядел придворных и торжественно произнес: - Мною все обдумано, шах Аббас сам
не придет, опасаясь встречи с моим мечом.
Джандиери снова вытер со лба холодный пот. Царь величаво вздымал свиток с
голубой каймой. А Зураб продолжал сыпать восхваления.
Увы, Зураб впоследствии убедился, что "сто забот" на шахматном поле
чреваты опасностями для обеих сторон и что даже гениальный план в неумелых руках
может обратиться в кровавый проигрыш.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Не раз Саакадзе, вспоминая детство, останавливался у развесистых ореховых
деревьев, погружавших в тень глухие ворота. Но два каменных барса, прижавшихся к
прямоугольным плитам, словно готовых к прыжку, неизменно напоминали ему о
сегодняшнем дне.
Вот и сейчас, в утренней синеве, они высятся дикими стражами, будто
прислушиваются к скрипу колес и равномерному топоту.
Медленно, словно остерегаясь внезапного нападения, открываются ворота.
Вереница ароб выползает на улицу, а за ними с вековой надменностью выступают
верблюды. В угловом водоеме отражаются двугорбые силуэты с покачивающимися
тюками. Вспугнутые птицы взлетают на ветки и тревожно перекликаются. Из-за
Триалетских вершин приоткрывает красный глаз солнце, вглядывается в дремотные
дома, набрасывая на верхушки садов розоватую зыбь.
Дед Димитрия добродушно проводил взглядом торопливого всадника, гулко
проехавшего по еще пустынной улице, поправил поклажу, пересчитал следующие к
Дигомским воротам арбы, как со старым другом, поздоровался с Мкинвари-мта, белым
башлыком из-под неба приветствующей деда, и, удобно устроившись на тугом
хурджини, посоветовал погонщику не гнать буйволов, ибо они поднимают пыль и
лишают горожан свежего воздуха, которого и так не хватает городу в этом вечно
дышащем огнем котле.
Семьи азнауров покидали Тбилиси. Уезжали Русудан с домочадцами в Носте,
Хорешани, Миранда, жена Ростома, с детьми. Уезжали родители Даутбека, приехавшие
погостить, расставался с любимым Димитрием он, дед. И только одно утешало: ему,
деду, "барсы" поручили ценное имущество. Пусть злые духи гор не рассчитывают
обвалом камней смутить деда Димитрия, - зорко, как подобает, следит он за
караваном.
Не в силах унять биение сердца, смотрела вслед уходящим Дареджан, пока
последняя арба не мелькнула черной точкой за серым выступом, потом смахнула
слезу и тихо спустилась с верхней площадки. Вернутся ли они когда-нибудь в
Тбилиси? Или враг, по примеру прошлых лет, разорит и сожжет красивый и богатый
город? Потом она поймала себя на мысли, что радуется малолетству своего
единственного сына, Бежана, - ему не идти на войну... Зардевшись, она порывисто
обернулась: хорошо, Эрасти не подслушал ее мысли... Недостойная она грузинка,
вот еще только вчера Русудан сказала: "Жаль, что у меня так мало сыновей! И
Иорам еще не подрос..."
Внезапно Дареджан нахмурилась: что с Циалой? "Святая дева, уж не лишилась
ли она ума? С того дня, как узнала, что близко нашествие персов, повеселела, в
бане целый день мыла черные косы, - они до земли у нее, - тело благовониями
натирает, ступни ног до гладкости мрамора довела, вышивку бросила: говорит:
"Боюсь пальцы наколоть..." Бесстыдница! А когда я ее ругать начала, Хорешани
